Кресты

В отчаянии я позвонила лучшей подруге Машке Седовой. С трудом продравшись сквозь клубок моих отрывочных фраз, слез, всхлипываний и охов, Марья философски заявила:

— Кать, а может, она куда-нибудь уехала?

— Не предупредив меня? Вряд ли… Показав фигу автопортрету Генриха, висящему над кухонным столом, я оделась и поплелась, перешагивая сугробищи. К Машке. Мы попытались связаться с Генрихом — вот такое мудреное имя у маминого ухажера, попросту хахаля. Куда там! А бабка уже и имя зятя-то подзабыла, бесполезно у неё что-либо спрашивать, меня вон то Ольгой, то Алёнушкой обзывает, видать, в детство впала, сказок начиталась.

Генриха Кривченко я не любила, нет, не так, я его терпеть не могла. Тоже мне художник — рисовальщик могил и крестов. Весь дом завалил набросками какой-то жуткой бабищи, ну, чистая вампирша: зенки красные, рожа кирпича просит, в руках то ли меч, то ли нож разделочный. Брр… Мне эта выдра уже по ночам сниться начала. Я несколько рисунков под бабку подложила вместо клеенки. Как он орал!

Несколько своих автопортретов намалевал, развесил по дому, глядеть тошно. Ни денег, ни удовольствия от его мазни. Одна радость, что с матерью спит. Лишь бы братишку или сестренку не заделал. И так полунищие.

Однажды мы разругались в пух и прах, я ему в башку яблоком залепила, сидел тупо с кругами в глазах. А потом заорал:

— Шизофреничка! Её лечить надо! В психушке!

После этот хмырь с кисточками задолбал мамины мозги насчет моего воспитания так, что она возомнила черти что. Никакого покоя не стало. Куда пошла? Где была? Что делаешь? Тьфу… Достали.

Но вот мама исчезла — третьи сутки пошли, как нет дома, и мне стало тоскливо. А вчера исчез и горе-художник.

Машка, добрая душа, предложила несколько дней ночевать у неё, да мне и самой не хотелось возвращаться в пустой дом — было в нем неуютно, а выжившая из ума бабка пугала ещё больше.

Утром мы разбежались — я рванула в полицию. Невыспавшиеся дядьки отмахивались от меня как от назойливой смс-ки. Типа, куда твоя мама денется, может, в город уехала, а мобильник разрядился. Приходи дня через три. С паспортом. Я мысленно обозвала их козлами, ушла зареванная и расстроенная. Потом с Машкой, как в штрафбате, разгребали дорожку от снега, чтобы до крыльца добраться, а то бабка помрет с голодухи. Вот оно мне надо, за чужой бабкой ходить?

Промерзли как собаки, залезли в душ вдвоем и долго растирали друг другу спины, чтобы согреться, потом пили чай. У Машки полно всякого чая — китайский, индийский, цейлонский, она их ещё с разными травами смешивает.

Машка бренчала на кухне посудой, я рухнула на диван, не снимая колготок. Веки слипались. Мне сон приснился, будто иду по дороге, далеко впереди какие-то люди, я их знаю, но не узнаю, их нужно догнать, иначе случится беда, потому что там, в конце пути, я вижу красный крест, с которого на дорогу капает кровь и собирается в тоненькую ниточку, заполняя постепенно весь путь. А тот, кто идет впереди, вот-вот увязнет, утонет в этом кровавом месиве.

Откуда этот звон в ушах? Приоткрыв глаза, я замерла от неожиданности и радости. В дверях стояла мама. Нашлась! Вернулась! Я ласкала глазами фиолетовую курточку из крашеной норки, мамины любимые брюки, она улыбалась, лицо почему-то расплывалось, куда то ускользало… — Мамочка, мама… А она развернулась и медленно стала исчезать в темноте коридора, я бросилась следом, то ли шла, словно продираясь через тугую душную преграду, то ли меня тащило через неё куда-то вниз по холодной лестнице. Уши заложило, но в них гулко отражались наши шаги.

— Мама! Ма… А потом погас свет, эхом прокатился истошный женский крик, и стало очень тихо, что-то тяжелое выпало из рук, больно ударив меня по правой ноге. Я беззвучно закричала, понимая, что никто меня не услышит, и почувствовала, что падаю.

Открыв глаза, обвела растерянно медленно плывущие куда-то стены. Мама?

Она опять за мной пришла! Я попыталась подняться, но все тело налилось такой тяжестью, что даже пальцы рук не шевелились. Попробовала произнести пару слов. Не получалось. Я беззвучно шевелила губами:

— Мама… мама. Я сейчас, я немножко посплю и встану… И, засыпая, увидела, как мама склонилась надо мной и вязла за руку, зачем-то задирая до локтя свитер, А! Наверное, она хочет мне помочь раздеться.

Больно. Что-то колется, что-то острое, я уплываю в глубокий сон. Комната шарахается влево, мама — вправо. Темно. Тихо.

— Катя, ты все проспишь! — Машка тормошит меня, и получает подушкой по голове.

— Отстань… Нет, стаскивает одеяло. Щекочет пятки, зараза. Я с визгом слетаю с кровати, лупцую подругу подушкой и скачу в ванную. Долго чищу зубы, закрыв глаза. Умываюсь холодной водой. Беру расческу. Роняю на пол — из зеркала на меня смотрит… Я? Но глаза, глаза-то у меня почему красные? Огнями горят… Я трясущимися руками разыскиваю расческу. Боюсь подняться и глянуть снова в зеркало.