Искажение

Дорогу преградила женская фигура. Возникла словно из ниоткуда.

Покачала залитой кровью, наполовину оскальпированной головой.

Расставила в стороны руки с содранными на пальцах ногтями, как бы не пуская дальше.

Но Тошу влекло вперёд. Она знала: останавливаться нельзя. И шагнула навстречу.

Женщина, если можно было так назвать это существо, откинула голову, отчего кожный лоскут со слипшимися волосами сполз ей на спину, издала вопль и вдруг схватила Тошу.

Кости пальцев изуродованной покойницы выскользнули из гнилой плоти и больно впились в предплечья.

Оскаленные зубы в лохмотьях разложившихся дёсен приблизились к Тошиному лицу.

Ворохнулся почти чёрный сморщенный язык, и раздались слова: «Сдохни, тварь! Не отдам тебе Танечку!» Сначала Тоша почувствовала, что куда-то падает вместе с существом. А потом всё завертелось, Тоша ощутила удары, хруст чьих-то, а может, её костей, и дикую тяжесть.

И наступила тьма.

Тоша пришла в себя и поняла: свободна. Её больше никто не остановит. Осталось совсем немного… Она споткнулась о толстую железяку, которая сразу же обратилась в пыль. Оглянулась и поморщилась: в очистившемся от дымки пространстве громоздились трупы. Ничего, это всё позади. Тоша вошла в светлую комнату.

Она у себя. Всё отмыто и прибрано. Только вот у окна стояло незнакомое кресло. Отвратительное. Несносное. Пустое, но отчего-то опасное.

Тоша, осторожно переступая, подошла ближе.

Точно какая-то пелена закрыла потёртую клетчатую обивку. А потом, как в кино, понемногу стал проявляться спящий человек. Старик. Уж не тот ли, что когда-то жил здесь до неё? Ждал, поди. Хотел отнять Тошин рассудок или жизнь. Ловушки расставил. Подманил на наследство и… — Танечка? — сказал проснувшийся старик и недоверчиво уставился на Тошу.

— Дорогая, как ты здесь очутилась? Постой… ты же… Да, видно, пришёл мой час. Спасибо Создателю, послал утешение в последний миг. Подойди, обними Кузьмича… Как я скучал!

Тоша хотела сказать, что хоть и дали ей имя в честь бабки, но она сроду здесь не была. И вообще её лучше называть Тошей, Тошкой. Она так сама когда-то решила. А уж коли теперь это её квартира, так пусть старик проваливает, а не то… — Детка, а я помню, как ты здесь играла. Уроки делала. А я… я… смотрел и представлял, что ты моя внучка, — сказал дрогнувшим голосом старик, поднёс трясшуюся руку и глазам.

— Сколько лет прошло… А я всё один… Тошино раздражение достигло предела. Показалось, что даже воздух пронзили электрические разряды. Но изо рта вырвалось шипение. От злости, должно быть.

Старик выпучил бесцветные глаза и зашарил рукой возле кресла. Наверное, хотел дотянуться до стеклянной полусферы, которая стоял поодаль. Потом он бессильно обмяк и сказал:

— Вот как? Это всё время была ты? Что ж, можно понять… Когда плюнут в чистейшую душу, отравят ненавистью… Что может прорасти? Чем обернётся отравленная, раздавленная, убитая чистота? Но меня, меня-то за что? За что невинных деток? Почему Божьей любви на всех не хватает?

Старик ещё раз попытался достать громадный стеклянный купол, но не смог. Откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и забормотал:

— Возмездие… оно неотвратимо. Виновен… Не знал, что людей нужно защищать… от них самих. Где же найти такой купол… чтобы всё зло… запереть.

Тоша осклабилась. Не выйдет запереть! Старый дурень оплошал. Ловил тень, а её проморгал. Но случись иначе, разве поднял бы руку на любимую Танечку?

Вокруг Тоши закружился какой-то вихрь. Горло издало мощный вой. И она рванулась к креслу.

… Последние осенние ночи были безлунными. Недвижный и молчаливый город спал. Не ведал, что творится в кромешной тьме. Не знал и о том, кому предстоит проснуться утром, а кто навсегда останется в темноте.