Бороться бессильны?

Уже вижу недоуменную улыбку на устах читателя. Мол, что это на автора нашло? К чему эти вопросы об определении этой повествовательной формы. В энциклопедии ведь написано: «Рассказ — малая форма эпической прозы, соотносимая с повестью как более развернутой формой повествования». Разумеется, все это верно, но лично для меня рассказ — это нечто большее, чем просто «малая эпическая форма прозы». Для меня это — маленькое окошко в загадочный мир. Мир, который существовал до описываемых в рассказе событий, и, несомненно, будет существовать после. Автор не предлагает Вам поучаствовать в развернувшемся действе (как это обычно бывает в повестях и романах). Ваша роль — читатель — быть лишь простым зрителем, случайно забредшим на нескончаемую постановку неизвестной пьесы. Ничто не напоминает? Вижу, что напоминает. Да, именно это роднит рассказ с пьесой под названием «жизнь», у которой даже автор(ы) всегда искусно прячет(ут)ся за занавесом. Что ж, давайте же приподнимем этот занавес, думаю, что на сей раз он скрывает от нас нечто весьма своеобразное.

Долго не мог уснуть. Сотни мыслей о том, о сем стайками резвых птиц порхало внутри моей гудящей черепной коробки. Многодневное нервное напряжение давало о себе знать невыносимой головной болью. В мозг с неприятной синхронностью словно тысячи мелких иголочек вонзились. Жарко, ах как жарко… Уснул все-таки — а тут этот ночной звонок. Правая рука уже предательски тянется к трезвонящему изо всех своих неугомонных механических сил телефону. Сонливость в секунду улетучилась куда-то, оставив меня один на один с проклятой бессонницей. Хоть свет включать мне не надо — не могу спать без того, чтобы не оставлять в спальне включенным маленький ночник: профессиональная привычка.

Интересно, что же опять стряслось? Надеюсь что это не … Нет, и думать об этом не хочу: только упомяни черта — и он тут же появится. А вот и трубка сама собой в ладонь запрыгнула и уже хрипит в ухо знакомым голосом Шермана:

— Доброй ночи, Стас, немедленно собирайся и дуй в «центральный».

О, нет! Опять! Спокойно, ведь все может и не так плохо быть? Вдруг все-таки что-то другое. Уточню.

— Доброй ночи, Шерман. Неужели все тот же экс два?

Трубка печально исторгает из себя «Да, все тот же экс два. Ждем тебя через два часа». Ну а дальше… Дальше просто гудки, свидетельствующие о том, что незапланированный ночной разговор окончен.

Плохо, очень плохо. Но надо собираться и как можно скорее. Такого рода ночные звонки уже давно стали неотъемлемой частью моей жизни. Эх, если бы только ими все и ограничивалось. В пять минут одеваюсь и подхожу к зеркалу, висящему напротив единственной двери из коридора в мою спальню. Вижу перед собой высокого, широкоплечего и все еще молодого мужчину тридцати пяти лет, белобрысые волосы зачесаны назад, черные глаза искрятся нездоровой энергией человека, привыкшего «брать от жизни все», в уголках тонких бескровных губ залегла легкая ухмылка — привычка командовать порой принимает весьма интересные внешние формы. Кто это сказал про меня? Кажется, все тот же неугомонный Шерман? Или Роден? Нет, не помню, да и не важно это. Важно лишь то, что уже целых пять минут я тереблю в руках красный галстук и размышляю над такой глупостью как сочетаемость этого самого галстука с черными брюками и черным же пиджаком. А ведь мне всего через два часа надо попасть к месту встречи, в «центральный».

С трудом оторвавшись от созерцания самого себя (нарциссизмом что ли от Ли Хонга заразился) поднимаю трубку внутреннего телефона и вызываю Влада к себе. Уже через минуту слышу деликатные шаги у двери.

— Влад, заходи. Ты и Семен летите со мной.

Тяжелая деревянная дверь приотворяется и впускает плечистого парня лет тридцати. Одного со мной роста, сломанный нос бывшего боксера, абсолютно лыс и очень исполнителен. В голубых и чрезвычайно близко посаженных поросячьих глазках читаю преданность и невозмутимость. Все как всегда. Да, похоже, что только Влад не меняется в этом постоянно меняющемся мире. В мире, который уже никогда не будет прежним.

— Сэр, я уже отдал все необходимые указания пилотам. Буквально через пятнадцать минут мы вылетаем.

— Отлично-отлично. Что ж, идём.

Спустя минуту вместе шагаем по мрачному длинному коридору, под ногами змеится неугомонная тень, в воздухе разлиты тишина и покой. Как же мне этого сейчас не хватает.

Нет, пора все-таки успокоиться: ведь уже полтора часа прошло с этого ночного звонка Шермана. Может, ничего страшного и не произошло. Обычная ситуация. Вот только не бывает в моих занятиях ничего обычного, рядового с точки зрения нормального здорового человека.

Взгляд сам собой упирается в блеклое стекло иллюминатора. За этим круглым окошком затаилась непроглядная тьма, резвится тридцатиградусный мороз в разреженном воздухе. Натренированный глаз без труда выхватывает бортовые огни суперсовременного истребителя МИ-777, в числе многих он безмолвно сопровождает мою летучую колесницу.