— Ужасное дело, ужасное дело, — бормотал пожилой похоронщик, налаживая венок. По венку вилась лента с надписью «От благодарных детей и любящих внуков».
Добавить в моё избранное
17 мин, 27 сек 7265
А кирпичные рожи невозмутимо снимали с него, Протасова, мерки, занося в блокнотик, кратко отвечая на расспросы жены и полностью игнорируя его самого.
От бредовости ситуации Протасову поплохело, хотя он совершенно ясно понимал, что это дурацкий сон. Но… За спиной «выжиг» мелькнул силуэт человека в шляпе, и у Протасова оборвалось сердце. Он похолодел. Хотел было что-то сказать — но слова застыли в горле. А конкуренты споро и деловито заполняли какие-то бумаги.
— А чего не из евойной фирмы приехали-то? — спросила, наконец, жена, вытирая глаза платочком.
— Дык из уважения! Посмертный подарочек, типа! — гоготнул один из «выжиг».
— Сначала закопаем, а потом и в евонную фирму доложим. Да вы не беспокойтесь, усё за нас счёт, без-вод… возд… короче, забесплатно!
— Ну, если забесплатно… — с сомнением произнесла жена.
Абсурдный сон никак не желал кончаться. Протасов пытался выкарабкаться из домовины и объяснить, что он не умер, а просто заснул, но его никто не слушал.
— Холодненький, бедня-ажечка, — пропела соседка с четвертого этажа, целуя его в венчик.
— Ты что, дура?! Я ж живой! — воскликнул он, отбиваясь от сильных рук похоронщиков, но его почему-то никто не слушал. Ночью он, кажется, даже выбирался из гроба, шатался по квартире, но устал и лёг обратно. Проснулся же он, когда его несли под заунывный вой соседской псины и нестройное дребезжание тарелок оркестра. Он кричал и возмущался, но кто бы его слушал? Заколотили и опустили, неаккуратно стукнув гроб о дно могилы, и вскоре он услышал, как по крышке застучали комья земли.
… Тьфу ты, и приснится же такое!
Протасов дёрнулся, просыпаясь, и застонал от облегчения. На душе было муторно и неспокойно, но слава Богу, что проснулся… Пойти, открыть бар, там есть ещё бутылка… Попытавшись встать, Иван Петрович почувствовал, что лежать ему не так чтобы удобно, хотя вокруг тихо, темно и мягко. Он сунулся раз, другой, в бок, стукнулся головой и понял, что спьяну залез под стол… Или не под стол… Руки затекли в неудобном положении, а ноги что-то жало… Протасов понял, что это, похоже, очень неудобные ботинки. Он пошевелил пальцами, и картонная подошва отвалилась, пальцы уперлись в какую-то стенку.
— Э-эй… эй… — прошептал он, подозревая самое худшее, но отказываясь поверить в этот кошмар.
Запах, привычный сырой запах, столь знакомый ему по роду профессиональной деятельности, обволакивал тело.
— Свят-свят-свят, — пробормотал Иван Петрович. Почему-то он не испытывал паники, видимо, до шокированного мозга ещё не дошло нынешнее положение, но Протасов чувствовал, что паника не за порогом. Вот-вот до него дойдёт, что это не сон, и тогда… Похоронщик дёрнулся и почувствовал, что руки у него связны. «Сволочи, — подумал он, — какие же вы сволочи… даже руки развязать забыли! Халтурщики! Да что ж это в мире-то деется… Ничего святого»…. Его разум всё ещё пытался вообразить, что это сон, шутка, что угодно — но только не сырая замогильная реальность, и Протасов подсознательно пытался отсрочить волну ужаса и сумасшествия профессиональным возмущением. «Сволочи, ботинки приличные стырили и руки развязать забыли». Возмутившись, он попытался высвободить запястья, и тут же отлетела дешевая пуговица от манжеты. «Жмоты! Ворьё! Хал-турщики! Нормальную рубашку, и то стырили!» Руки были связаны слабо, и вскоре Иван Петрович получил возможность вволю царапать по крышке гроба, оббитой дешёвым ситцем, профессионально отмечая: материя плохо прибита, доски плохо оструганы… Вот жульё! Грудь давило, он ощупал карманы и вытянул бумажник, набитый резаной бумагой.«Твою мать, — пробормотал он.»
— Мало того, что вы, уроды, меня закопали, так вы ещё и во гроб женой положенное вытащили! Совсем страх божий потеряли! Креста на вас нет!«От осознания факта, что конкуренты с ним поступили в совершеннейшей точности с правилами его собственной фирмы, стало глухо и безнадежно. Наконец-то разум сдался, и Протасов почувствовал: это не сон, это совершеннейшая правда. И бумажник пустой. И ботинки картонные.»
— Боже, — пробормотал он.
— Боже… Снизу что-то давило, сучок царапал спину сквозь разрезанный на спине пиджак.
Пришло осознание: «Всё». Рванувшись, он бил и колотил по крышке, выл и орал, царапался и ломился.
А потом долго лежал в полной темноте и чувствовал, как ему не хватает воздуха. «Боже, — прошептал он, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, — Боже, если я виноват, Господи, а я виноват… Господи, я искуплю… Пожалуйста, не покинь, не оставь, Господи… Боже, сделай так, чтобы это было кошмарным сном, Боже, дай мне шанс, дай мне»… И тут в кромешной темноте мигнул зеленоватый огонек и раздалась трель. Мобильник! Мобильник, братцы! Трясущимися руками, путаясь в зацепившейся за манжету веревке, он выхватил из-под подушки, заломив в тесноте до боли руку, заветное чудо техники, торжество человеческой мысли… Высветился знакомый номер.
От бредовости ситуации Протасову поплохело, хотя он совершенно ясно понимал, что это дурацкий сон. Но… За спиной «выжиг» мелькнул силуэт человека в шляпе, и у Протасова оборвалось сердце. Он похолодел. Хотел было что-то сказать — но слова застыли в горле. А конкуренты споро и деловито заполняли какие-то бумаги.
— А чего не из евойной фирмы приехали-то? — спросила, наконец, жена, вытирая глаза платочком.
— Дык из уважения! Посмертный подарочек, типа! — гоготнул один из «выжиг».
— Сначала закопаем, а потом и в евонную фирму доложим. Да вы не беспокойтесь, усё за нас счёт, без-вод… возд… короче, забесплатно!
— Ну, если забесплатно… — с сомнением произнесла жена.
Абсурдный сон никак не желал кончаться. Протасов пытался выкарабкаться из домовины и объяснить, что он не умер, а просто заснул, но его никто не слушал.
— Холодненький, бедня-ажечка, — пропела соседка с четвертого этажа, целуя его в венчик.
— Ты что, дура?! Я ж живой! — воскликнул он, отбиваясь от сильных рук похоронщиков, но его почему-то никто не слушал. Ночью он, кажется, даже выбирался из гроба, шатался по квартире, но устал и лёг обратно. Проснулся же он, когда его несли под заунывный вой соседской псины и нестройное дребезжание тарелок оркестра. Он кричал и возмущался, но кто бы его слушал? Заколотили и опустили, неаккуратно стукнув гроб о дно могилы, и вскоре он услышал, как по крышке застучали комья земли.
… Тьфу ты, и приснится же такое!
Протасов дёрнулся, просыпаясь, и застонал от облегчения. На душе было муторно и неспокойно, но слава Богу, что проснулся… Пойти, открыть бар, там есть ещё бутылка… Попытавшись встать, Иван Петрович почувствовал, что лежать ему не так чтобы удобно, хотя вокруг тихо, темно и мягко. Он сунулся раз, другой, в бок, стукнулся головой и понял, что спьяну залез под стол… Или не под стол… Руки затекли в неудобном положении, а ноги что-то жало… Протасов понял, что это, похоже, очень неудобные ботинки. Он пошевелил пальцами, и картонная подошва отвалилась, пальцы уперлись в какую-то стенку.
— Э-эй… эй… — прошептал он, подозревая самое худшее, но отказываясь поверить в этот кошмар.
Запах, привычный сырой запах, столь знакомый ему по роду профессиональной деятельности, обволакивал тело.
— Свят-свят-свят, — пробормотал Иван Петрович. Почему-то он не испытывал паники, видимо, до шокированного мозга ещё не дошло нынешнее положение, но Протасов чувствовал, что паника не за порогом. Вот-вот до него дойдёт, что это не сон, и тогда… Похоронщик дёрнулся и почувствовал, что руки у него связны. «Сволочи, — подумал он, — какие же вы сволочи… даже руки развязать забыли! Халтурщики! Да что ж это в мире-то деется… Ничего святого»…. Его разум всё ещё пытался вообразить, что это сон, шутка, что угодно — но только не сырая замогильная реальность, и Протасов подсознательно пытался отсрочить волну ужаса и сумасшествия профессиональным возмущением. «Сволочи, ботинки приличные стырили и руки развязать забыли». Возмутившись, он попытался высвободить запястья, и тут же отлетела дешевая пуговица от манжеты. «Жмоты! Ворьё! Хал-турщики! Нормальную рубашку, и то стырили!» Руки были связаны слабо, и вскоре Иван Петрович получил возможность вволю царапать по крышке гроба, оббитой дешёвым ситцем, профессионально отмечая: материя плохо прибита, доски плохо оструганы… Вот жульё! Грудь давило, он ощупал карманы и вытянул бумажник, набитый резаной бумагой.«Твою мать, — пробормотал он.»
— Мало того, что вы, уроды, меня закопали, так вы ещё и во гроб женой положенное вытащили! Совсем страх божий потеряли! Креста на вас нет!«От осознания факта, что конкуренты с ним поступили в совершеннейшей точности с правилами его собственной фирмы, стало глухо и безнадежно. Наконец-то разум сдался, и Протасов почувствовал: это не сон, это совершеннейшая правда. И бумажник пустой. И ботинки картонные.»
— Боже, — пробормотал он.
— Боже… Снизу что-то давило, сучок царапал спину сквозь разрезанный на спине пиджак.
Пришло осознание: «Всё». Рванувшись, он бил и колотил по крышке, выл и орал, царапался и ломился.
А потом долго лежал в полной темноте и чувствовал, как ему не хватает воздуха. «Боже, — прошептал он, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, — Боже, если я виноват, Господи, а я виноват… Господи, я искуплю… Пожалуйста, не покинь, не оставь, Господи… Боже, сделай так, чтобы это было кошмарным сном, Боже, дай мне шанс, дай мне»… И тут в кромешной темноте мигнул зеленоватый огонек и раздалась трель. Мобильник! Мобильник, братцы! Трясущимися руками, путаясь в зацепившейся за манжету веревке, он выхватил из-под подушки, заломив в тесноте до боли руку, заветное чудо техники, торжество человеческой мысли… Высветился знакомый номер.
Страница 5 из 6
