Нитка

Перед бараком раскинулись несколько железнодорожных путей — скорее всего 750-миллиметровая узкая колея, как навскидку решил для себя Родимцев. Пути эти сливались в один, который заворачивал вокруг Станции и углублялся в лес по неширокой просеке.

Короткий участок перед кривой проходил сквозь ряд ребристых прямоугольных арок, уставленных молочно-белыми пирамидками изоляторов, соединённых толстыми кабелями с целым полем трансформаторных кабинок.

Арки опоясывало широкое кольцо жёлтых столбиков, увенчанных проблесковыми маячками.

На ближайшем к Алексею пути стоял тепловоз — несколько механиков, размашисто жестикулируя что-то обсуждали у открытых дверок капота.

— Специально под наши нужды построили, — пояснил Михалыч, указывая в сторону локомотива, — очень удобная вещь, говорят, можно обезьяну посадить — и она доедет. Гидропередача, три позиции на дизель… возни, правда, с обслуживанием много, но это не ваши проблемы. Ваше дело — не разбудить кондуктора.

— Это вы серьёзно?

— Абсолютно. Вам инструктаж делали?

— Ну, мне пообещали от восьми до двенадцати, если я чего скажу лишнего. А всё остальное — на месте. Тут, стало быть.

— Хорошо… то есть, разумеется, плохо. Отвратительно. Раньше в Громком проводили предварительные курсы, но ситуация у нас сложилась неожиданно критическая — совершенная глупость, представьте себе, машинист руку сломал буквально на ровном месте. А мы почти протянули нитку до нового пятна… послезавтра начинаем его работать.

— А запасной?

— Вы и будете запасным. Обязательно запасной должен быть, иначе — никак не можем, просто не имеем права.

— Кондуктор, стало быть, поспать любит?

— В этом я крайне сомневаюсь. Но в том дело, что у него нет особого выбора.

Под эту беседу они прошли мимо барака и повернули за угол. Покоившуюся там конструкцию машинист опознал не сразу. Первая ассоциация была с морской ракушкой — если только бывают моллюски в два этажа величиной. Затем — со статуей, достойной украсить раздел «Их нравы» — казалось, какой-то безумный скульптор изваял из проржавевшей стали ощетинившуюся метровыми шипами, завитую в спираль конструкцию.

И только потом Алексея проняло.

Это был локомотив. Скрученный, словно использованный тюбик зубной пасты, искажённый и изуродованный почти до неузнаваемости.

— Вот что бывает, если кондуктор просыпается раньше срока, — отстранённо пояснил начальник Станции и, не дожидаясь ответа, добавил, — В общем, я сейчас объясню, чем мы тут занимаемся, и думайте уже сами. Если что — поедете вечером со сменой обратно на станцию.

Кондуктор спал и ему снилось торможение. По индикаторам «дефиса» пробежала и улеглась мерцающая оранжевая волна. В химически индуцированном сновидении три железнодорожных платформы, повинуясь изменению давления в магистрали, прижали тормозные колодки к колёсам.

Алексей ощутил, как сгустилась тьма за его спиной. Зазеркалье пришло в движение, заворочалось в поисках слабины.

От Вырубки до Станции груз пребывает за гранью реальности, скованный волей кондуктора, вытесненный из яви, но всё ещё сплетённый с ней, соединённый наживо с тепловозом.

На принимающей стороне пути его зовут «нестабильной материей». С противоположного конца — «чеширским лесом».

Первые делают материю стабильной. Видимой, недвижимой, мёртвой.

Вторые отрывают живую незримую плоть от корней.

И все они бегут на перегонки со временем. Успеть, пока электростанции могут отдать дросселю стабилизации ночные излишки энергии. Успеть, пока пятно чеширского леса не перескочило в непредсказуемом направлении за несколько десятков километров. Успеть проложить путь. Успеть срубить. Успеть загрузить. Успеть довезти.

Уложиться в срок — иначе впустую поливали кровью и потом лесную глушь десятки людей. Добраться вовремя — иначе тридцать тонн графитово-чёрной материи прорвут кондукторский сон и выстрелят наружу, извращая самую суть действительности.

Тот, свитый спиралью локомотив — как говорили потом между собой на Станции — был одним из дюжины потерянных на «нитке» и единственным, который удалось вывезти и сохранить… Говорили, что в лесу до сих пор можно услышать двигатель невидимого тепловоза, который всё едет по несуществующим рельсам и всё никак не может достигнуть пункта назначения.

Рассказывали, что когда нашли другой локомотив — он был одним огромным дышащим куском плоти, с позвоночником, тянущимся вдоль заключённого в рёберную клетку капота. И машинист, слившийся с машиной в неразделимое целое, умолял завершить его страдания. А когда стало ясно, что существо весом в шестнадцать тонн, прикованное к земле собственной массой, не берут ни жакан, ни морфий, из ближайшей воинской части доставили несколько килограмм тротила.

Добавляли, дрожащим голосом, что после чудовищного взрыва, разметавшего деревья словно спички, машина жила ещё несколько часов.