В представленном ниже тексте могут (но не обязательно будут) присутствовать элементы сюрреализма, абсурда и всякого рода эксперимента, полностью или частично несовместимые с имеющимися у некоторых читателей культурными традициями, религиозными воззрениями, этическими установками и представлениями о литературе и языке, как таковых.
Добавить в моё избранное
17 мин, 19 сек 13089
«Отчего бы и не так? Ты ведь не против, душечка?» — обратился Кузьма Лукич к жене.
«Ах, свет мой, да пожалуй ведь так оно и лучше будет!» — мило прощебетала та в ответ.
«Ну что ж, будь по вашему! Я со временем в ногу иду, так что иного отнюдь не противник!» — милостиво согласился Кузьма Лукич.
Пётр, стараясь не позволять улыбке стать излишне широкой, поспешно повернулся к бричке спиной, теперь почти не стесняясь этого.
Кузьма Лукич вновь поднял револьвер, приставил его к затылку Петра и, громко откашлявшись, выстрелил.
Петра отбросило вперёд. Тело распласталось на земле с раскинутыми в стороны руками, словно пытаясь всю её обнять.
Раздался мелодичный звон.
Кузьма Лукич достал часы, посмотрел, и, удовлетворённо, заметил, не обращаясь ни к кому: «И как у них всё точно выходит! Ну кто бы мог подумать»….
И, говоря уже Елизавете Марковне, но. вместе с тем, глядя при этом куда-то вдаль и вглубь, задумчиво произнёс: «Да, это верно — есть, есть ещё в народе нашем та исконная природная чистота, неприступная для пороков этого алчного мира, погрязшего в чаду интеллектуального развращения… Незапятнанной она остаётся и невредимой. Что же даёт им, слабым, почти бессловесным, не ведающим даже азов той великой, как мы надменно полагаем, культуры, которой мы столь безоглядно гордимся? Что же даёт им эту неведомую, могучую, но до поры скрытую от постороннего взора силу, которая позволяет им выстоять в неравном этом противоборстве с всеми соблазнами и уродствами нынешнего страшного времени? Что не даёт им попасть в донельзя искусительный капкан духовного блудилища, который не смогли миновать никто из нас, погибших заживо для света земли родной? Есть ли спасение и для нас, есть ли надежда на возврат из мира теней? Сможет ли наш народ быть нам проводником из терновой тьмы к свету звёздному? Верю! — он сжалится, он простит нас, народ наш, и не станет утаивать путь свой, которым издревле идёт — уверенно, твёрдо, не оборачиваясь и не смотря по сторонам… Но сможем ли мы — услыхать его голос? И сможем ли мы, услыхав — разобрать его слово? И будет ли это слово — понятно для нас? Ведь мы говорим уж почти на ином языке… Всякую связь уже нами утрачена с ним, нашим народом… Как это всё печально и справедливо… Ах, мы — ведь кто мы есть, как не мертворождённые дети последней эпохи, конечной, закатной. Да, мы не оправдали надежд — ничьих, ни собственных своих, ни тех, что на нас возлагали с бескорыстной надеждой и верой все предыдущие поколения. У нас было великое прошлое, но нет более будущего — никакого, даже самого ничтожного. И это — по праву! Мы — преступили. И осуждены потому — заслуженно. И мы готовы понести наказание! Готовы! Но есть ли у нас право — на наказание это? Не будет ли оно для нас избавлением от обязанностей наших? Не будет ли это — лишь изощрённым бегством от подлинного искупления вины нашей — перед правдой, законом и народом? Нет — рано, рано ещё нам казнить себя. Да, просто уйти в никуда — не будет достаточно. Нам следует вернуть народу неоплатный долг. Мы на это положим всю жизнь свою, все силы, все средства. И если их будет недостаточно, то что ж с того — мы всё равно должны, мы будем учиться, мы станем стремиться к тому, чтобы слиться с душою народною, эту её неприметную красоту развить и в себе. Поможет ли нам в этом наука, техника, искусство, философия, и прочие все те сомнительные достижения цивилизации, почитавшиеся нами за дары просвещения? Или всё это — непреодолимой помехой встанет перед нами на этом новом для нас пути? Как сделать первый шаг в правильном направлении? Как не оступиться? Не повернуть, убоявшись и устыдившись, назад? О — тайна сия велика есть. Но только идущий — дорогу осилит, и час — первый час, главный! — настал наконец для первого шага, — главного! — по ней, по дороге в единое для нас — всех нас! — будущее! Да, час — настал!» Кузьма Лукич надолго замолчал, глядя уже пристально, с тайной надеждой, на Елизавету Марковну. В её глазах он увидел — что-то, что было решающе важным для него, и чего нельзя выразить словами, не исказив при этом сути до неузнаваемости.
Поэтому Кузьма Лукич, слегка улыбнувшись и кивнув Елизавете Марковне, безмолвно откинулся на спинку сиденья, охраняя возвышенное состояние своего духа и разума от мирских забот и волнений.
Кучер, потирая сзади шею, по которой Кузьма Лукич метко ударил золотым набалдашником своей лихо просвистевшей трости, проворно хлестнул коней, и бричка тронулась в дальнейший путь по пыльной дороге, долго ещё перемигиваясь в бескрайнем пшеничном поле синим, белым и красным проблесковыми огнями.
«Ах, свет мой, да пожалуй ведь так оно и лучше будет!» — мило прощебетала та в ответ.
«Ну что ж, будь по вашему! Я со временем в ногу иду, так что иного отнюдь не противник!» — милостиво согласился Кузьма Лукич.
Пётр, стараясь не позволять улыбке стать излишне широкой, поспешно повернулся к бричке спиной, теперь почти не стесняясь этого.
Кузьма Лукич вновь поднял револьвер, приставил его к затылку Петра и, громко откашлявшись, выстрелил.
Петра отбросило вперёд. Тело распласталось на земле с раскинутыми в стороны руками, словно пытаясь всю её обнять.
Раздался мелодичный звон.
Кузьма Лукич достал часы, посмотрел, и, удовлетворённо, заметил, не обращаясь ни к кому: «И как у них всё точно выходит! Ну кто бы мог подумать»….
И, говоря уже Елизавете Марковне, но. вместе с тем, глядя при этом куда-то вдаль и вглубь, задумчиво произнёс: «Да, это верно — есть, есть ещё в народе нашем та исконная природная чистота, неприступная для пороков этого алчного мира, погрязшего в чаду интеллектуального развращения… Незапятнанной она остаётся и невредимой. Что же даёт им, слабым, почти бессловесным, не ведающим даже азов той великой, как мы надменно полагаем, культуры, которой мы столь безоглядно гордимся? Что же даёт им эту неведомую, могучую, но до поры скрытую от постороннего взора силу, которая позволяет им выстоять в неравном этом противоборстве с всеми соблазнами и уродствами нынешнего страшного времени? Что не даёт им попасть в донельзя искусительный капкан духовного блудилища, который не смогли миновать никто из нас, погибших заживо для света земли родной? Есть ли спасение и для нас, есть ли надежда на возврат из мира теней? Сможет ли наш народ быть нам проводником из терновой тьмы к свету звёздному? Верю! — он сжалится, он простит нас, народ наш, и не станет утаивать путь свой, которым издревле идёт — уверенно, твёрдо, не оборачиваясь и не смотря по сторонам… Но сможем ли мы — услыхать его голос? И сможем ли мы, услыхав — разобрать его слово? И будет ли это слово — понятно для нас? Ведь мы говорим уж почти на ином языке… Всякую связь уже нами утрачена с ним, нашим народом… Как это всё печально и справедливо… Ах, мы — ведь кто мы есть, как не мертворождённые дети последней эпохи, конечной, закатной. Да, мы не оправдали надежд — ничьих, ни собственных своих, ни тех, что на нас возлагали с бескорыстной надеждой и верой все предыдущие поколения. У нас было великое прошлое, но нет более будущего — никакого, даже самого ничтожного. И это — по праву! Мы — преступили. И осуждены потому — заслуженно. И мы готовы понести наказание! Готовы! Но есть ли у нас право — на наказание это? Не будет ли оно для нас избавлением от обязанностей наших? Не будет ли это — лишь изощрённым бегством от подлинного искупления вины нашей — перед правдой, законом и народом? Нет — рано, рано ещё нам казнить себя. Да, просто уйти в никуда — не будет достаточно. Нам следует вернуть народу неоплатный долг. Мы на это положим всю жизнь свою, все силы, все средства. И если их будет недостаточно, то что ж с того — мы всё равно должны, мы будем учиться, мы станем стремиться к тому, чтобы слиться с душою народною, эту её неприметную красоту развить и в себе. Поможет ли нам в этом наука, техника, искусство, философия, и прочие все те сомнительные достижения цивилизации, почитавшиеся нами за дары просвещения? Или всё это — непреодолимой помехой встанет перед нами на этом новом для нас пути? Как сделать первый шаг в правильном направлении? Как не оступиться? Не повернуть, убоявшись и устыдившись, назад? О — тайна сия велика есть. Но только идущий — дорогу осилит, и час — первый час, главный! — настал наконец для первого шага, — главного! — по ней, по дороге в единое для нас — всех нас! — будущее! Да, час — настал!» Кузьма Лукич надолго замолчал, глядя уже пристально, с тайной надеждой, на Елизавету Марковну. В её глазах он увидел — что-то, что было решающе важным для него, и чего нельзя выразить словами, не исказив при этом сути до неузнаваемости.
Поэтому Кузьма Лукич, слегка улыбнувшись и кивнув Елизавете Марковне, безмолвно откинулся на спинку сиденья, охраняя возвышенное состояние своего духа и разума от мирских забот и волнений.
Кучер, потирая сзади шею, по которой Кузьма Лукич метко ударил золотым набалдашником своей лихо просвистевшей трости, проворно хлестнул коней, и бричка тронулась в дальнейший путь по пыльной дороге, долго ещё перемигиваясь в бескрайнем пшеничном поле синим, белым и красным проблесковыми огнями.
Страница 5 из 5
