Игра в серсо

Перо это самое. А, может быть, они в одной шайке состоят?

— Не говори так. Ворон — мой корешок. Он ведь повсюду за мной летает. И тебе от того польза. Вот ты мне свой сон рассказала: предупредили тебя. Домовина — это знаешь что? Гроб. Ты сама почуяла угрозу, а мозги выдали текст и картинку. Моя хата чуть нас в себе не похоронила. И похоронила бы, если б Маврик тебя не напугал, а Бранвин не стучал по крыше.

— Дождь это был, — прошептала Ольга.

— Дождь или гром.

У неё в голове смешались навь и явь. Как, вообще-то, и у собеседника. Снился ей провидческий сон или просто услыхала шелест размякшей и готовой обрушиться глины? В детстве ей рассказывали, как такое случалось в Средней Азии, куда старшие эвакуировались в дни войны. И про Алма-Ату говорили. И про Ташкент с его глиняными домишками и дувалами. И про гулей — местных кровососов, которые делают человеческим женщинам таких же смертельно опасных ребятишек.

Что-то ещё нехорошее отложилось в памяти. Будто такие дети ничего не знают про себя и кормятся во сне или во время со-вокупления. Дурацкое слово.

— Кажется, Маврик на нас не в обиде, — продолжал Игорь с какой-то странной интонацией.

— Ведь мог. Я ж его гнездовье порушить велел — голландку эту. А Бранвин… Машина тем временем вышла на гравий и пошла куда легче, почти без брызг: дорога показалась девушке заброшенной — так далеко заходила на обочины тонкая, по виду осенняя трава.

Внезапно Ольгу осенило.

— Бранвин. Ты почему такое имя дал?

— Захотелось. В Тауэре таких целых шесть: Тор, Один, Фрейя, Хугин, Мумин и … — Бранвин — это имя воронихи, Игорь. Птичьей дамы.

— Ого, тебя это задевает? Повторяю для бестолковых. Пол определить затруднительно, когда птенец так жутко клюётся, — Игорь хотел рассмеяться, но вдруг оборвал сам себя.

В тёмных глубинах мироздания двое Первых пригляделись и прислушались. Их зрение объединяло в себе возможности электронного микроскопа (хотя не убивало, как он) и сверхдальнобойного телескопа, а слух работал в интервале всех возможных частот, включая те, что интерпретируются жителями Земли как прикосновения, цвета и запахи.

— Они оба идут по ложному следу, — сказал Дзено.

— Мужчина полагает, что Хранитель обязан ему верностью.

— А ненасытная людская самка ревнует, когда стоит смириться, — ответила Дзена.

— По крайней мере, укротить нрав было бы безопасней для обоих. Хотя и одни её природные повадки могут стать опасностью чрезмерной. Разбила осевую пару «Хранитель-человек» и не поддаётся на запугивание. Подбила мужчину на святотатство, приняла как должное гибель очага и пьёт жизненную силу от всего, что подвернётся на пути.

Когда пара обменивалась репликами, в такт вибрировали тончайшие нити мироздания, а само оно превращалось в спряденную и сотканную колыбель, послушную любому мановению.

— Но мы не будем вмешиваться? — спросила Дзена.

— Пока, — ответил Дзено.

— Возможно, вскоре и придётся. Зловоние гиблого плода раздаётся всё сильнее, а если внешняя гниль и плесень соприкоснутся с раскалёнными глубинами недр… Тогда не будет ни малейшего шанса для жизни вообще, не говоря уж о сохранении разумной.

— Слыхала, как легче всего заткнуть рот ревнивой женщине? — Игорь резко ударил по тормозам, так что «Нива» подскочила кверху, расстегнул ремни безопасности, вышел сам и выхватил Ольгу.

Она сопротивлялась, била по его плечам кулачками, кусалась, азартно вскрикивала, но мужчина заткнул ей рот поцелуем и опрокинул на спину в неглубокий кювет.

— Мне отчего-то пришло в голову, что я кого-то малость не дотрахал рано поутру, — сказал он.

— Оттого и бунт на корабле.

В синеве плыли тончайшие, как ягнячья волна, облака, и реяло там, колышась на восходящих потоках, еле заметное тёмное пятнышко, почти не видное из-за широких мужских плеч.

Хотел бы я стать Тучей над горизонтом, Молнией в зыбких кронах, Криком ястреба в чистом небе… — Отпусти ненадолго, — запыхавшись, сказала она.

— Дай мне сверху… — Лакомка, — ответил Игорь. Отстранился, поворачиваясь, как жернов, и давая себя оседлать и обнять, точно круп жеребца. Прильнуть к губам: от этого голова мужчины сладко закружилась, словно вся кровь бросилась в вены — и из них наружу.

Широко распростертая тень оторвалась от солнца и ринулась вниз почти вертикально, стискивая крылья вокруг узкого тела, как ножны. С непостижимой уму скоростью.

Огромный ворон вцепился клювом в глаза и лишь потом — когтистой лапой в волосы. Другая лапа раздирала в клочья голое плечо. С воплем, похожим на крик обезумевшей зайчихи, Ольга повалилась наземь, немо дёрнулась раз-другой и застыла.

Мужчина поднялся с земли, машинально поглаживая голову чёрной птицы, та тихо каркнула.

— Надо перевязать раны, — сказал он своей Бранвин.