Анестезия в комплекте

Он предупредил меня, что вы будете выкапывать его тело, чтобы убить во второй раз. Я хочу посмотреть, как вы станете это делать.

— Смотри, только сделай, пожалуйста, несколько шагов вот в ту сторону, чтобы я тебя видел.

Она подняла глаза.

— Ты и вправду такой, как он рассказывал.

Если хочешь что-то сделать, сделай это сам. Ойген привязал девушку к стоящему неподалеку дереву и начал откапывать Ломастера.

Был ли он сам человеком — Ойген не знал. Как бы не называлось то, что произошло с ним в проклятой деревне, смерть ли, перерождение ли, но человеческих эмоций он больше не испытывал. Даже тогда, когда стрелял в семью грибников. Секундная слабость объяснялась как раз тоской охватившей его оттого, что он ничего не почувствовал. Ничего, кроме несвободы — теперь он будет вынужден оставшуюся вечность гоняться за черными мастерами, а в перерывах сидеть на раскладном стуле и пить виски, глядя на звезды.

Ойген скинул куртку. Когда под лопатой показалась голова, обернутая в клетчатый плед, Ойген не раздумывая ни секунды выхватил револьвер и выстрелил в нее. Потом стянул плед. Из могилы на него смотрела хэловиновская тыква с прорезанными глазами и ртом.

Прежде чем он успел что-то сообразить, метнувшаяся от дерева девушка уже сжимала выхваченный у него из-за пояса револьвер обоими руками. Теперь он сам был на мушке.

— Ну здравствуй, Ойген.

Все очень просто. Не было никакой зазомбированной спутницы. Был только один Ломастер, который ловко замаскировался. Надо отдать ему должное — это был сильный противник. Если уж ему удалось наложить такую галлюцинацию, в которую поверил Ойген, разделаться с обычной веревкой для него было совсем несложно.

— Да, ты прав, палач. Мне стоило большого труда вдохнуть подобие жизни в эту куклу, — он показал на тыкву, — которую все принимали за меня. Конечно, другой мастер сразу бы распознал подделку… Но ты ведь не мастер. Правда, мне кое-чем пришлось пожертвовать, чтобы кукла обрела хотя бы подобие моего шлейфа и ты мог бы идти по ее следу.

Девушка скривила рот в улыбке.

— Если будешь копать дальше, ты даже найдешь, чем именно мне пришлось пожертвовать… Мужчиной я уже никогда не стану, но игра того стоила, согласись. Риск был, и очень большой, ты мог застрелить бедняжку… но я видел, как ты неохотно убиваешь обычных людей, там, в придорожном кафе, и у меня появился шанс.

— Тебя все равно поймают.

— Нет, теперь уже нет. У них еще не готов второй такой палач, как ты. А когда будет готов, я уже буду далеко, так далеко, что они потеряют интерес к моей персоне.

— Что ты будешь делать?

— Ты имеешь в виду, что я буду делать с тобой? Вопрос резонный. Я дам тебе выбор. Я видел в твоем подсумке кинжал семнадцатого века, если не ошибаюсь. Меня вполне удовлетворит твоя десница. Оставишь мне ее на память и гуляй на все четыре стороны. Видишь, я тоже не люблю лишней крови.

Теперь он разглядел, что у нее серые холодные глаза.

— У меня останется еще левая рука.

— Без револьвера. Дробовик работы Мортона, 1836 года, я тоже заберу. Когда ты вернешься в Проклятую деревню тебе еще долго придется залечивать свою культю и учиться сносно стрелять левой рукой.

— А что ты сделаешь с моей рукой?

Девушка засмеялась резким отрывистым смехом.

— Засушу и оставлю на память. На шее буду носить.

Ойген шевельнулся.

Девушка быстро взвела курок.

— Вот этого не надо, дорогуша, ты ведь читал мое досье, правда?

Ойген неловко улыбнулся. В первый раз за несколько лет.

— У меня в кармане куртки фляжка с виски. Мне ведь полагается анестезия?