Саквояж профессора

Микитка бредет по разбитой осенними дождями дороге в кабак, зябко кутается в скверную суконную чуйку, ругается, оскальзываясь сапогами.

Кабак стоит на краю деревни, у перекрестка. За ним длинный глубокий овраг с тощими ракитами по откосу.

Вот уж Микитка различает во тьме зоркими глазами и само строение. Это низкая изба, крытая соломой, из трубы валит, застилая лунный лик, курчавый дым. Как желтые глаза, горят окна, выходящие к дороге.

Микитка тянет на себя скрипучую дверь. Кабак состоит из темных сеней и большой «белой» избы, что разделена надвое стойкой. За ней владения целовальника, и хода посетителям туда нет. Там царство бочонков, штофов и бутылей. Перед стойкой столы да лавки, за которыми сидят посетители.

Внутри шумно, душно, резко пахнет овчиной, спиртовым духом, махоркою, сельдями, кислой капустой. Чадят свечи, тускло мерцают керосиновые лампы, слышен гомон множества голосов, гулкий стук кружек о столы.

Целовальник Щука, в пестрой ситцевой рубахе, по обыкновению поругивается с посетителями из-за стойки. Шныряет по кабаку туда-сюда, как хищная рыбина, от которой свое прозвание получил. Цыкает зубом, разливая пиво по кружкам, да горючую по чаркам.

Микитка по обычаю кланяется Щуке и сидящим за выскобленным столом у печи почтенным старцам, которых целовальник уважительно обихаживает.

Затем Микитка выискивает взглядом товарищей. Подходит к их столу, стаскивает чуйку, бросает на лавку, усаживается.

Ребята уже навеселе, изволили выпить целый полуштоф.

— Слыхал, Микитка? — говорит Хомяк, хлопая по столу.

— В город собираемся, на вольные хлеба!

— Атож! — кивает Тишка.

— Айда с нами куролесить!

— А у Пахома разрешения спрашивали? — говорит Микитка, выбирая со стола пустую чарку и плеская в нее из штофа.

— Он вам даст, покуролесить, как же… Орясиной вам по лбам отходит!

Хомяк с Тишкой невольно косятся на печку, под которой важно восседает седобородый староста Пахом, зыркает по кабаку черным глазом. Смотрит, нет ли где беспорядка.

Староста Пахом все и про всех знает. О чем не спроси — всегда найдется мудрый совет у старосты. Все на сто верст окрест видит, на всю губернию. Знает о лошадях и скотине, знает о красном товаре и о кожевенном, о посуде, да о кирпичах, о песнях да плясках. И уж о чем девки да ребята думают, одногодки Микиткины, для него вовсе не секрет.

— А не спросим! — шепчет Хомяк, кося осоловелыми глазами.

— Так уйдем, понял?

— Вот дурные! — Микитка опрокидывает в себя чарку, морщиться, утирает губы рукавом.

— Чего вы в городе ентом не видали?

— А вот я расскажу тебе щаз, — начинает Хомяк, но осекается.

На улице слышится шум, хлюпанье луж, пронзительный скрип да протяжное конское ржание.

Любопытный Хомяк слезает с лавки, топая сапогами, бежит к окошку. Потерев рукавом запотевшее стекло, щерится.

— Глянькось! — кивает он.

— Дилижанц!

— Врешь! — теперь вскакивают и Микитка с Тишкой, бегут к товарищу.

Остальные не обращают на них никакого внимания. Продолжают степенные беседы да возлияния.

Двери сеней со скрипом раскрываются, входят мужик с барином.

Мужик совсем рохля, пегая борода торчком, нос сливой, глазки бегают. Кланяется в пояс, косолапо подходит к Щуке.

— Бог в помощь, честные люди!

Разговоры стихают. Все смотрят на пришедших. На мужика, и, в особенности, на барина, одетого в диковинный наряд. А жаднее всех смотрят Микитка с товарищами. Микитка аж рот раскрыл. Хомяк заметил, по носу щелкнул. Микитка отмахнулся, не обиделся. Стал снова глазеть на гостей.

Щука с ответом не торопится, смотрит на гостей, взглядом распробуя.

— И вам не хворать! — хмыкает наконец, подозрительно зыркая трезвым желтым глазом.

— Откель к нам пожаловали?

— Из Рябиновки путь держим, — говорит мужик.

— Да вот кони притомились. Нельзя ли где на ночлег устроиться?

— Почему нельзя, можна! — важно говорит со своего места староста Пахом.

— А барин-то твой, кажись, иностранец?

Барин и впрямь диковинный. Обряжен в длинный городской сюртук, темно-фиолетовый, из материала навроде сафьяна, а может, шагрени. На голове у него шляпа с предлинными полями. В руке громадных размеров саквояж. На длинном носу окуляры из темно-синего стекла, будто и не ночь на дворе, а нещадно палит яркое солнце.

— Верно, батюшка! — кивает мужик.

— Прохфесор они, из самого Питербурху посланы к нам. Собирают, значит, по деревням сказки наши да былины, записывают. Потом обратно в Питербурх повезут, чтоб царь знал, как народ християнский живет.

— Ишь ты, — цыкает зубом Щука.

— Царь нам немца послал. Лучше ба картошки прислал, аль горючей бочонков с дюжину. Чай немца твоего не съесть, да не выпить?!