Хочу

Чтоб знали, суки, кто перед ними. Что? А ты не привык, когда при тебе ругаются? Откуда же ты взялся такой? Кто тебя воспитал? Не обижайся, что ты? Я тебя похвалить хочу. Хорошо. Постараюсь воздержаться от употребления крепких слов и выражений. Так вот, о чем я. Ах, да. И в фантазиях моих, почему-то всегда оказывалось, что автомобиль огромный, просто гигантских размеров, а я маленький, меньше колеса в высоту. Очень меня это пугало. Особенно ночью. Проснешься бывало посреди ночи, как от кошмара. И я говорю, чего страшного-то, казалось бы. Ан нет. Вскакиваю, весь в поту, руки дрожат, в горле крик застрял полувыкрикнутый. Снилось мне, что купили мне, наконец, эту долбаную машину, поставили посреди комнаты, а я в нее никак влезть не могу. Большая она очень для меня. Я, как жучишка какой-нибудь мелкий, ползу по ее гладкому боку, ползу и соскальзываю вниз. Ничего не помогает. И по колесу пробовал, а как же. Ты, парень сообразительный. Конечно, можно и во сне установку себе давать. С первого раза не получилось, но я постоянно об этом думал. Хорошо бы по колесу влезть, оно шершавое, по нему можно, долезу. Через несколько дней я уже полз по колесу. Что? Нет не залез. Это еще страшнее оказалось. Лез я лез, значит, а оно, вдруг, как начнет поворачиваться. В смысле, кто-то, будто руль повернул. И выехал я, вместе с колесом, к трибуне такой, может знаешь, раньше во дворах стояли. Ну, кто в хоккей, кто в футбол, а на трибунах болельщики. Конечно, не во всех дворах. В нашем стояли. Да ладно. Тут недалеко стадион. Потом, если интересно, я тебе покажу какая. Так вот, выкатился я на колесе своем на всеобщее обозрение. А там, кого только нет. И папа, мои, с мамой сидят, и приятели с которыми я во дворе играл и с которыми в один детский сад ходил, и те, из старшей группы, и девчонки мои, по играм. Короче, все, кого я на тот момент знал. Сидят в несколько рядов, жрут чего-то и ухмыляются. Да, что там, ухмыляются, — ржут во все горло. Особенно запомнились мне папаша с мамашей. Папаша кричал, что я «мало каши ем» и, почему-то«судью на мыло». А мамаша весело хохотала и показывала на меня пальцем. А я потный, с запахом резины в носу, во рту, во всех местах, срываю ногти, лезу вверх. И ничего. Ничего не приближается. Потом слышится голос:«Первый тайм закончен», колесо поворачивается, уже по своей оси и я оказываюсь придавленным. После этого я просыпался. С криком. Спал-то я в отдельной комнате. Мама удачно обменялась. Поэтому родственники ничего не слышали и о моих мучениях не подозревали.

Конечно, они знали, что я хочу эту чертову машину, но ничего для этого делать не хотели. В смысле, говорили, что я маленький еще. Когда я подрос и пошел в первый класс, то говорили, что я уже большой, да и, вообще, игрушечная машина, это развлечение для идиотов. Вот вырастешь большой и купишь себе настоящую. А я не хотел настоящую. Я хотел такую и немедленно. Я даже пытался откладывать деньги, которые мне мама давала на завтраки. Ничего не получилось, потому что от девок отбоя не было. Я сам не знал в чем дело. Но все уходило на них. Тогда еще совсем невинные развлечения: кафе-мороженое, кино, театр, зоопарк. Но где бы и с кем я не находился, я постоянно думал, как мне достать эту чертову машину. Эта вещь незаменимая, редкая, ни на что не похожая. С нею я буду счастлив. Теперь цвет машины был не красным, а фиолетовым. Я не знаю почему он изменился. Однако, от этого она не стала хуже или менее привлекательной. Одноклассники завидовали моему успеху у женщин. Да каких женщин, тогда девчонок. А я вяло плыл по течению. Мне не нужны были эти влюбленные взгляды, мне нужна моя машина. Ну и что? Она мне была нужна. Без нее я не чувствовал себя полноценным человеком. Из-за того, что я все время думал о другом, я прослыл развратником. В смысле, Дон-Жуаном. Никакой особе женского пола я не отказывал в своем внимании. Это уже классах в шестом-восьмом. Когда пошли более интимные развлечения. Мне плевать было на них. Я вспоминал свою фиолетовую машину, с педалями, едущую туда, куда я хочу и кончал в них с большим энтузиазмом. В девиц, в смысле. Они-то думали, что я их люблю, а я любил машину.

От своего бессилия, я, как и ты, лет в пятнадцать-шестнадцать, хотел покончить с собой, но подумал, что так и не проедусь никогда в фиолетовой машине. И так мне тошно стало, что и умирать расхотелось. Умирать хорошо, когда событие уже произошло, когда все кончилось и завяло, и больше ловить нечего, а когда все только начинается, когда мелькает в уме это глупое слово «вдруг», тогда умирать совсем неохота. Вот и я подумал, вот закончу школу, пойду работать, заработаю деньги, не очень, ведь много надо, и, с первой же зарплаты, куплю себе этот автомобиль. Я весь в мечтания ушел. Но очень уж побыстрее хотелось. И тогда, в то время, я понял, что даже, если чего-нибудь очень хочется, ничего не произойдет. Ничего не случится. Чуда не будет. А тут еще эта перестройка. Все пошло кувырком. Деньги стали обесцениваться, все стало меняться, все стало похоже на зыбкую болотную почву.