Давно было дело. Жил один хан. От безделья и скуки у него что ни день — новая прихоть и причуда. Совсем извел окружающих. Житья от него не стало. Для каприза и забавы не жалел хан и родной своей дочери.
Добавить в моё избранное
6 мин, 45 сек 17966
Затейнику драки, правому сапогу, дал я по справедливости две пощечины, а левому три пощечины. Обиделись сапоги, пошептались, с ног моих снялись и убежали. Только я заснул, снова чувствую — опять драка идет. Проснулся: мой нож дерется со своими ножнами. Спрашиваю:
— Что за драка идет? Отвечают ножны:
— Ты, хозяин, дал ножу мясо, а нам нет. Вот мы и деремся.
Дал я ножнам мяса, одел ножны в нож, чтобы не ссорились, положил их спать, а они от обиды вслед за сапогами пустились.
Проспал я суток пять. Проснувшись наутро, почувствовал жажду, зной стоит, жара жгучая. Добежал по воздуху до степного ключа-родника, бившего фонтаном. Подбежал и вижу: замерз фонтан от жары и зноя, как кочан капусты. Лед толстый, крепкий, пробить его нечем.
Думал я, думал, догадался: сорвал свою голову с шеи, размахнулся, ударил об лед — молния сверкнула, распался лед, тут я водой хлынувшей напился. Когда надевал голову, посмотрел на нее, а голова подмигивает мне, зубы скалит, посмеивается, дал ей щелчок и снова надел.
По дороге собака издохшая ко мне пристала. Сел отдохнуть я, отвязал от седла зайца, что нерожденным мне в руки попался, пустил его под кустиком полежать. Не дошел до куста заяц, как на него собака бросилась. Не успел я с места двинуться, как собака уже быстрее стрелы к нему летела. Смотрел-смотрел я на небо, пока собака с глаз не скрылась. Вот чудо, думаю! Поглядел я на землю: лежит мой зайчонок цел-целехонек и спит под кустиком, похрапывает. Лег и я рядом с ним и слышу, как задние ноги зайчика перед передними похваляются:
— Трусы вы несчастные! То ли дело мы! Вы чуть что, сейчас же удрать норовите, да все впереди нас бежите. А вот мы не такие! Никакой враг нам не страшен. Сами видели, как мы сейчас собаку на тот свет спровадили!
Оказалось, что зайчонок задними ногами так собаку лягнул, что она без остановки на тот свет отправилась. Ну и ну! Отпустил я зайца, без него пошел.
Курить мне опять захотелось; достал кисет, наложил в табак трубку, сделал из него кремень, из воды — трут, ударил о кремень — искры летят, горит трут — славно покурил я!
Отдохнуть хотел, да не пришлось. Два больших кургана затеяли спор, кто из них старше. Спорили-спорили да в драку пустились. Пыль кругом стоит, земля трясется, от ударов по степи малые курганчики, что шишки выскакивают. Ушел я от драчунов, опять по дороге путь свой держу.
Только прошел немного и вижу — стоит вверх ногами кибитка. Зашел в нее — глазам не поверил: пир горой идет, один сапог мой разносит гостям водку, нож мой мясо режет и пирующим раздает. Увидели меня сапог и нож, обрадовались:
— Хозяин, хозяин наш пришел.
Угощать меня стали: сапог водку подливает, нож мясо подносит. Наелся, напился, выспался сладко, пошел наутро дальше. Иду, по пути сладкий тёрн зеленый срываю и кушаю. По дороге мимо меня одной лошадью запряженная тройка промчалась.
Дошел к вечеру домой, верст пятьсот отмахал за день. Смотрю — табун прирост дал: ожеребились кобылы верблюдами. Верблюдов тех желтых стало уже восемьдесят. Выбрал я могучего великана-верблюда, сел на него, не выдерживает меня верблюд, валится.
Не вытерпел хан:
— Да, может, верблюд твой, — кричит, — слабый да маломощный был! Отвечает батрак:
— Нет, хан, верблюд мой сгрызал на корню дерево сосновое, так что дерево и покачнуться не успевало.
— Да может, — не унимался хан, — дерево-то низкое да тонкое было!
— Нет, дерево то в 150 обхватов было, а как кинул его верблюд в худук глубиной в 65 саженей, так дерево еще на 15 саженей над колодцем торчало.
Насупился хан. Дочь его — ни жива ни мертва. Придворные в ужасе. За простого батрака ханскую дочь выдавать придется. Делать нечего. Повздыхал хан и отдал дочь свою батраку. Дочь та красавицей была, да в красоте и батрак ей не уступал. Взял батрак себе в жены дочь ханскую и зажил с ней счастливо.
— Что за драка идет? Отвечают ножны:
— Ты, хозяин, дал ножу мясо, а нам нет. Вот мы и деремся.
Дал я ножнам мяса, одел ножны в нож, чтобы не ссорились, положил их спать, а они от обиды вслед за сапогами пустились.
Проспал я суток пять. Проснувшись наутро, почувствовал жажду, зной стоит, жара жгучая. Добежал по воздуху до степного ключа-родника, бившего фонтаном. Подбежал и вижу: замерз фонтан от жары и зноя, как кочан капусты. Лед толстый, крепкий, пробить его нечем.
Думал я, думал, догадался: сорвал свою голову с шеи, размахнулся, ударил об лед — молния сверкнула, распался лед, тут я водой хлынувшей напился. Когда надевал голову, посмотрел на нее, а голова подмигивает мне, зубы скалит, посмеивается, дал ей щелчок и снова надел.
По дороге собака издохшая ко мне пристала. Сел отдохнуть я, отвязал от седла зайца, что нерожденным мне в руки попался, пустил его под кустиком полежать. Не дошел до куста заяц, как на него собака бросилась. Не успел я с места двинуться, как собака уже быстрее стрелы к нему летела. Смотрел-смотрел я на небо, пока собака с глаз не скрылась. Вот чудо, думаю! Поглядел я на землю: лежит мой зайчонок цел-целехонек и спит под кустиком, похрапывает. Лег и я рядом с ним и слышу, как задние ноги зайчика перед передними похваляются:
— Трусы вы несчастные! То ли дело мы! Вы чуть что, сейчас же удрать норовите, да все впереди нас бежите. А вот мы не такие! Никакой враг нам не страшен. Сами видели, как мы сейчас собаку на тот свет спровадили!
Оказалось, что зайчонок задними ногами так собаку лягнул, что она без остановки на тот свет отправилась. Ну и ну! Отпустил я зайца, без него пошел.
Курить мне опять захотелось; достал кисет, наложил в табак трубку, сделал из него кремень, из воды — трут, ударил о кремень — искры летят, горит трут — славно покурил я!
Отдохнуть хотел, да не пришлось. Два больших кургана затеяли спор, кто из них старше. Спорили-спорили да в драку пустились. Пыль кругом стоит, земля трясется, от ударов по степи малые курганчики, что шишки выскакивают. Ушел я от драчунов, опять по дороге путь свой держу.
Только прошел немного и вижу — стоит вверх ногами кибитка. Зашел в нее — глазам не поверил: пир горой идет, один сапог мой разносит гостям водку, нож мой мясо режет и пирующим раздает. Увидели меня сапог и нож, обрадовались:
— Хозяин, хозяин наш пришел.
Угощать меня стали: сапог водку подливает, нож мясо подносит. Наелся, напился, выспался сладко, пошел наутро дальше. Иду, по пути сладкий тёрн зеленый срываю и кушаю. По дороге мимо меня одной лошадью запряженная тройка промчалась.
Дошел к вечеру домой, верст пятьсот отмахал за день. Смотрю — табун прирост дал: ожеребились кобылы верблюдами. Верблюдов тех желтых стало уже восемьдесят. Выбрал я могучего великана-верблюда, сел на него, не выдерживает меня верблюд, валится.
Не вытерпел хан:
— Да, может, верблюд твой, — кричит, — слабый да маломощный был! Отвечает батрак:
— Нет, хан, верблюд мой сгрызал на корню дерево сосновое, так что дерево и покачнуться не успевало.
— Да может, — не унимался хан, — дерево-то низкое да тонкое было!
— Нет, дерево то в 150 обхватов было, а как кинул его верблюд в худук глубиной в 65 саженей, так дерево еще на 15 саженей над колодцем торчало.
Насупился хан. Дочь его — ни жива ни мертва. Придворные в ужасе. За простого батрака ханскую дочь выдавать придется. Делать нечего. Повздыхал хан и отдал дочь свою батраку. Дочь та красавицей была, да в красоте и батрак ей не уступал. Взял батрак себе в жены дочь ханскую и зажил с ней счастливо.
Страница 2 из 2
