Сальткрока — это утопающий в алых розах шиповника и белых гирляндах жасмина остров, где среди серых щербатых скал растут зеленые дубы и березки, цветы на лугу и густой кустарник. Остров, за которым начинается открытое море. Чтобы на него попасть, нужно несколько часов плыть на белом рейсовом пароходике «Сальткрока I»…
Добавить в моё избранное
325 мин, 57 сек 14197
Чёрвен стояла на берегу полусонная.
— Почему ты купаешься одетый, дядя Мелькер? — пробормотала она. Но, увидев Боцмана, забыла обо всем на свете: — Ко мне, Боцман! Ко мне!
Она позвала его нежнейшим голоском, и он, прыгнув на берег, бросился к ней. Чёрвен обвила его шею руками, словно никогда в жизни не собиралась расстаться с ним ни на минуту.
— Видишь, как помог волшебный камень, — сказал Пелле.
Они все сидели теперь на скамейках вокруг громадного раздвижного стола на кухне у Гранквистов. Пелле весь так и сиял. Какая необычная ночь! И что за удивительная жизнь на Сальткроке. Какие только мысли не приходят здесь людям в голову… вытащить их из кровати среди ночи, чтобы они поели котлет! И кому только пришла в голову такая замечательная мысль! Да и Юхан с Никласом снова дома!
— Подумать только, голова кружится от еды, — сказала Тедди, набив себе полный рот.
А Фредди держала в каждой руке по котлете и откусывала по очереди то от одной, то от другой.
— До чего же вкусно! — говорила она.
— Я хочу, чтоб от еды у меня кружилась голова.
— Настоящей еды! — уточнил Юхан.
— А не той, которую мы придумывали на море.
— Хотя она тоже была довольно вкусной, — сказал Никлас.
Они наслаждались едой, и им все больше и больше казалось, что они чудесно провели этот день.
— Главное, не терять спокойствия, — сказал Мелькер и положил себе в тарелку еще одну котлету. Он переоделся во все сухое и сиял от счастья.
— Кому бы это говорить, только не тебе, — сказала Малин. Мелькер убежденно кивнул головой.
— А иначе в шхерах не проживешь. Признаюсь, в какой то момент я немножко забеспокоился, по благодаря твоей таблетке. Марта, голову не потерял.
— По крайней мере под носом у тебя был полный штиль, — пошутил Ниссе. А впрочем… — А впрочем, я очень доволен, — сказал Мелькер. И действительно, так оно и было. За столом стоял гул, дети опьянели от еды, от тепла и оттого, что наконец то они дома, вдали от всех кошмаров и туманов. Мелькер радовался, слушая голоса своих детей. Они сидели рядом с ним, и никто не плыл под водой с извивающимися словно морские водоросли волосами.
И дышит грудь, и голоса слышны, И до единого все в сборе… — тихонько декламировал он.
Малин взглянула на него через стол.
— Что ты там бормочешь, папа?
— Ничего, — ответил Мелькер.
И только когда Малин повернулась к Бьёрну, он снова тихонько продолжал:
Промчится тот короткий миг, Когда все в сборе.
Середина лета, ослепительно яркий день летнего равноденствия. Но что же случилось с Малин? С утра до полудня сидела она за кустами сирени в траве и строчила в своем дневнике. А когда Юхан с заискивающим видом хотел было подойти к ней, она сердито отрезала не поднимая глаз:
— Иди своей дорогой!
Расстроенный Юхан побрел обратно к братьям и доложил:
— Она все еще сердится.
— Фью, да она же и должна нас благодарить, сказал Никлас.
— У нее есть о чем писать. Не будь нас, и в дневнике писать было бы нечего.
Пелле стоял с покаянным видом.
— Может, она писала бы тогда о чем нибудь более веселом. Ну, о том, что она считает более веселым.
Они озабоченно посмотрели в сторону Малин, и Юхан сказал:
— Помяните мое слово, на этот раз она напишет не одну жуткую страницу.
«Вчера был праздник летнего равноденствия, — писала Малин.»
— Я никогда не забуду этот праздничный вечер! Чтобы сохранить память о нем, я составлю руны. Я вручу их своей молоденькой дочери, если она когда нибудь у меня будет, в праздник летнего солнцестояния, когда она прибежит домой, сияя от счастья, и спросит:
— Мама, тебе тоже было так весело, когда ты была молода? Тогда я с кислой миной покажу на пожелтевшие листки дневника и скажу: «Почитай вот это, и ты увидишь, каково было тогда твоей маме, и все из за твоих ужасных маленьких дядюшек!» Но если говорить начистоту, то даже самые ужасные в мире маленькие дядюшки не могут омрачить нежное сияние летнего дня на Сальткроке. Нет, никто не может отнять сияния красоты и радости лета, которое расцвело вокруг нас именно теперь. Мы гуляем по острову и вдыхаем сладкий аромат цветов камнеломки, морковника, таволги и клевера; у каждой канавки покачиваются ромашки, в траве желтеют лютики, розовая пена цветов шиповника покрывает наши голые серые скалистые уступы, и в каменных расселинах синеют анютины глазки. Все благоухает, и все цветет, повсюду — лето; кукуют все кукушки, щебечут и поют все птицы, радуется земля, а вместе с ней и я. Сейчас я сижу и пишу, а высоко в небе проносятся быстрокрылые ласточки. Они гнездятся под крышей Столярова дома по соседству с Пеллиными осами, хотя я не думаю, чтоб ласточки и осы общались между собой.
— Почему ты купаешься одетый, дядя Мелькер? — пробормотала она. Но, увидев Боцмана, забыла обо всем на свете: — Ко мне, Боцман! Ко мне!
Она позвала его нежнейшим голоском, и он, прыгнув на берег, бросился к ней. Чёрвен обвила его шею руками, словно никогда в жизни не собиралась расстаться с ним ни на минуту.
— Видишь, как помог волшебный камень, — сказал Пелле.
Они все сидели теперь на скамейках вокруг громадного раздвижного стола на кухне у Гранквистов. Пелле весь так и сиял. Какая необычная ночь! И что за удивительная жизнь на Сальткроке. Какие только мысли не приходят здесь людям в голову… вытащить их из кровати среди ночи, чтобы они поели котлет! И кому только пришла в голову такая замечательная мысль! Да и Юхан с Никласом снова дома!
— Подумать только, голова кружится от еды, — сказала Тедди, набив себе полный рот.
А Фредди держала в каждой руке по котлете и откусывала по очереди то от одной, то от другой.
— До чего же вкусно! — говорила она.
— Я хочу, чтоб от еды у меня кружилась голова.
— Настоящей еды! — уточнил Юхан.
— А не той, которую мы придумывали на море.
— Хотя она тоже была довольно вкусной, — сказал Никлас.
Они наслаждались едой, и им все больше и больше казалось, что они чудесно провели этот день.
— Главное, не терять спокойствия, — сказал Мелькер и положил себе в тарелку еще одну котлету. Он переоделся во все сухое и сиял от счастья.
— Кому бы это говорить, только не тебе, — сказала Малин. Мелькер убежденно кивнул головой.
— А иначе в шхерах не проживешь. Признаюсь, в какой то момент я немножко забеспокоился, по благодаря твоей таблетке. Марта, голову не потерял.
— По крайней мере под носом у тебя был полный штиль, — пошутил Ниссе. А впрочем… — А впрочем, я очень доволен, — сказал Мелькер. И действительно, так оно и было. За столом стоял гул, дети опьянели от еды, от тепла и оттого, что наконец то они дома, вдали от всех кошмаров и туманов. Мелькер радовался, слушая голоса своих детей. Они сидели рядом с ним, и никто не плыл под водой с извивающимися словно морские водоросли волосами.
И дышит грудь, и голоса слышны, И до единого все в сборе… — тихонько декламировал он.
Малин взглянула на него через стол.
— Что ты там бормочешь, папа?
— Ничего, — ответил Мелькер.
И только когда Малин повернулась к Бьёрну, он снова тихонько продолжал:
Промчится тот короткий миг, Когда все в сборе.
Середина лета, ослепительно яркий день летнего равноденствия. Но что же случилось с Малин? С утра до полудня сидела она за кустами сирени в траве и строчила в своем дневнике. А когда Юхан с заискивающим видом хотел было подойти к ней, она сердито отрезала не поднимая глаз:
— Иди своей дорогой!
Расстроенный Юхан побрел обратно к братьям и доложил:
— Она все еще сердится.
— Фью, да она же и должна нас благодарить, сказал Никлас.
— У нее есть о чем писать. Не будь нас, и в дневнике писать было бы нечего.
Пелле стоял с покаянным видом.
— Может, она писала бы тогда о чем нибудь более веселом. Ну, о том, что она считает более веселым.
Они озабоченно посмотрели в сторону Малин, и Юхан сказал:
— Помяните мое слово, на этот раз она напишет не одну жуткую страницу.
«Вчера был праздник летнего равноденствия, — писала Малин.»
— Я никогда не забуду этот праздничный вечер! Чтобы сохранить память о нем, я составлю руны. Я вручу их своей молоденькой дочери, если она когда нибудь у меня будет, в праздник летнего солнцестояния, когда она прибежит домой, сияя от счастья, и спросит:
— Мама, тебе тоже было так весело, когда ты была молода? Тогда я с кислой миной покажу на пожелтевшие листки дневника и скажу: «Почитай вот это, и ты увидишь, каково было тогда твоей маме, и все из за твоих ужасных маленьких дядюшек!» Но если говорить начистоту, то даже самые ужасные в мире маленькие дядюшки не могут омрачить нежное сияние летнего дня на Сальткроке. Нет, никто не может отнять сияния красоты и радости лета, которое расцвело вокруг нас именно теперь. Мы гуляем по острову и вдыхаем сладкий аромат цветов камнеломки, морковника, таволги и клевера; у каждой канавки покачиваются ромашки, в траве желтеют лютики, розовая пена цветов шиповника покрывает наши голые серые скалистые уступы, и в каменных расселинах синеют анютины глазки. Все благоухает, и все цветет, повсюду — лето; кукуют все кукушки, щебечут и поют все птицы, радуется земля, а вместе с ней и я. Сейчас я сижу и пишу, а высоко в небе проносятся быстрокрылые ласточки. Они гнездятся под крышей Столярова дома по соседству с Пеллиными осами, хотя я не думаю, чтоб ласточки и осы общались между собой.
Страница 23 из 88
