Сальткрока — это утопающий в алых розах шиповника и белых гирляндах жасмина остров, где среди серых щербатых скал растут зеленые дубы и березки, цветы на лугу и густой кустарник. Остров, за которым начинается открытое море. Чтобы на него попасть, нужно несколько часов плыть на белом рейсовом пароходике «Сальткрока I»…
Добавить в моё избранное
325 мин, 57 сек 14246
Пелле не плакал; съежившись в комочек и закрыв глаза, он уткнулся лицом в отцовское плечо. Он не хотел больше ничего видеть на свете.
«Не успел свой век прожить, поминай как звали…» Йокке, его кролик, единственный зверюшка, который у него был, почему именно он должен был погибнуть? Пелле лежал ничком в своей кровати, зарывшись головой в подушку. Под конец он тихо и жалобно заплакал: его плач резанул Малин по самому сердцу. Она сидела рядом с Пелле, также сознавая свое бессилие. Этот бедный малыш, лежавший на кровати, такой худенький и хрупкий, такой маленький для такого большого горя, был ей дороже всех на свете. Ужасно, что ничего нельзя сделать, нельзя хотя бы немножко облегчить его горе. Она погладила его по волосам и стала объяснять ему, почему это невозможно.
— Видишь ли, в жизни иногда приходится тяжело. Даже маленьким детям. Даже такой малыш, как ты, должен испытать и перебороть горе, и перебороть его тебе нужно самому.
Пелле сел в кровати; лицо у него было бледное, глаза мокрые от слез. Обхватив руками шею Малин, он крепко прижался к ней и хрипло сказал:
— Малин, поклянись мне, что ты не умрешь, пока я не вырасту.
И Малин обещала, она торжественно поклялась ему, что попытается это сделать. А потом сказала, желая утешить его:
— Мы купим тебе нового кролика, Пелле. Но мальчик покачал головой.
— Я никогда не захочу никакого другого кролика, кроме Йокке!
И еще один малыш на острове плакал, но не тихо и безмолвно, как Пелле, а громко и бурно, так что было слышно далеко вокруг.
— Вранье! — кричала Чёрвен.
— Все вранье!
Она набросилась с кулачками на отца за то, что он ей это сказал.
Он не смел, не смел говорить такие страшные слова… что Боцман… нет, ни за что на свете! Укусил Тутисен и задрал насмерть Йокке — так сказал папа. Никогда, никогда, никогда в жизни! Бедняга Боцман! Надо взять его и убежать вместе с ним далеко далеко и никогда не возвращаться обратно. Но прежде она наставит шишек всякому, кто осмелится сказать такое… В бешенстве сбросила она с ног башмаки и огляделась вокруг, ища, кому бы запустить их в голову… не папе… кому нибудь… кому нибудь другому. Но никого подходящего поблизости не было, и она с криком саданула башмаками о стенку.
— Я вам покажу! Я вам покажу! — дико кричала Чёрвен.
Она совершенно обезумела. Но, увидев, что папа посадил Боцмана на цепь у крыльца, она стала приставать к отцу.
— По твоему, его уже нельзя с цепи спускать? Ниссе вздохнул.
— Чёрвен, бедная моя малышка, — сказал он, опускаясь перед ней на корточки, как делал всегда, когда хотел заставить ее выслушать его хорошенько.
— Чёрвен, я должен сказать тебе такое, что тебя страшно огорчит. Чёрвен разрыдалась пуще прежнего.
— Я уже совсем огорчена.
Ниссе снова вздохнул.
— Я знаю… и мне тоже тяжело. Но видишь ли, Чёрвен, такой собаке, которая кусает ягнят и задирает насмерть кроликов, дольше жить нельзя.
Чёрвен молча посмотрела на него. Сначала она будто не расслышала или не поняла, что сказал отец, но потом вдруг с жалобным криком отскочила от него.
Она бросилась на кровать и, спрятав голову в подушку, пережила самый долгий и самый горький день в своей жизни.
Тедди и Фредди ходили по дому с глазами, опухшими от слез; они горевали не меньше Чёрвен. Но когда они увидели, как она неподвижно лежит на кровати, у них сжалось сердце. Бедная Чёрвен! Все таки ей тяжелее, чем всем. Они сели рядом с ней, пытаясь отвлечь ее разговором и облегчить ее горе. Но она будто не слышала их, и они добились от нее только одного слова:
— Уйдите!
Они ушли со слезами на глазах. Мэрта и Ниссе также пытались поговорить с ней, но и они не получили ответа. Время шло. Чёрвен молча и неподвижно лежала в кровати. Мэрта то и дело приоткрывала дверь в ее комнату, но лишь легкие всхлипывания прерывали тишину.
— У меня больше нет сил, — под конец не выдержала Мэрта.
— Пойдем, Ниссе, попробуем еще раз ее успокоить.
И они попробовали. Они испробовали все, что подсказывали им любовь и отчаяние.
— Чёрвен, доченька, — говорила Мэрта, — почему бы тебе не по ехать в город, к бабушке? Хочешь?
В ответ лишь короткое без слов всхлипывание.
— А что, если мы купим тебе велосипед? — спросил Ниссе.
— Хочешь?
Снова всхлипывание и больше ничего.
— Чёрвен, неужто тебе так ничего и не хочется? — упавшим голосом спросила Мэрта.
— Хочется, — буркнула Чёрвен, — хочу умереть.
Внезапным рывком она уселась в постели, и из нее вдруг хлынул поток слов.
— Это я, я во всем виновата. Я не заботилась о Боцмане. Я все только с Музесом возилась.
Она уже все обдумала, обдумала в страшном отчаянии. Это должно было случиться. Это она во всем виновата. Боцман никогда раньше никому не причинял зла.
«Не успел свой век прожить, поминай как звали…» Йокке, его кролик, единственный зверюшка, который у него был, почему именно он должен был погибнуть? Пелле лежал ничком в своей кровати, зарывшись головой в подушку. Под конец он тихо и жалобно заплакал: его плач резанул Малин по самому сердцу. Она сидела рядом с Пелле, также сознавая свое бессилие. Этот бедный малыш, лежавший на кровати, такой худенький и хрупкий, такой маленький для такого большого горя, был ей дороже всех на свете. Ужасно, что ничего нельзя сделать, нельзя хотя бы немножко облегчить его горе. Она погладила его по волосам и стала объяснять ему, почему это невозможно.
— Видишь ли, в жизни иногда приходится тяжело. Даже маленьким детям. Даже такой малыш, как ты, должен испытать и перебороть горе, и перебороть его тебе нужно самому.
Пелле сел в кровати; лицо у него было бледное, глаза мокрые от слез. Обхватив руками шею Малин, он крепко прижался к ней и хрипло сказал:
— Малин, поклянись мне, что ты не умрешь, пока я не вырасту.
И Малин обещала, она торжественно поклялась ему, что попытается это сделать. А потом сказала, желая утешить его:
— Мы купим тебе нового кролика, Пелле. Но мальчик покачал головой.
— Я никогда не захочу никакого другого кролика, кроме Йокке!
И еще один малыш на острове плакал, но не тихо и безмолвно, как Пелле, а громко и бурно, так что было слышно далеко вокруг.
— Вранье! — кричала Чёрвен.
— Все вранье!
Она набросилась с кулачками на отца за то, что он ей это сказал.
Он не смел, не смел говорить такие страшные слова… что Боцман… нет, ни за что на свете! Укусил Тутисен и задрал насмерть Йокке — так сказал папа. Никогда, никогда, никогда в жизни! Бедняга Боцман! Надо взять его и убежать вместе с ним далеко далеко и никогда не возвращаться обратно. Но прежде она наставит шишек всякому, кто осмелится сказать такое… В бешенстве сбросила она с ног башмаки и огляделась вокруг, ища, кому бы запустить их в голову… не папе… кому нибудь… кому нибудь другому. Но никого подходящего поблизости не было, и она с криком саданула башмаками о стенку.
— Я вам покажу! Я вам покажу! — дико кричала Чёрвен.
Она совершенно обезумела. Но, увидев, что папа посадил Боцмана на цепь у крыльца, она стала приставать к отцу.
— По твоему, его уже нельзя с цепи спускать? Ниссе вздохнул.
— Чёрвен, бедная моя малышка, — сказал он, опускаясь перед ней на корточки, как делал всегда, когда хотел заставить ее выслушать его хорошенько.
— Чёрвен, я должен сказать тебе такое, что тебя страшно огорчит. Чёрвен разрыдалась пуще прежнего.
— Я уже совсем огорчена.
Ниссе снова вздохнул.
— Я знаю… и мне тоже тяжело. Но видишь ли, Чёрвен, такой собаке, которая кусает ягнят и задирает насмерть кроликов, дольше жить нельзя.
Чёрвен молча посмотрела на него. Сначала она будто не расслышала или не поняла, что сказал отец, но потом вдруг с жалобным криком отскочила от него.
Она бросилась на кровать и, спрятав голову в подушку, пережила самый долгий и самый горький день в своей жизни.
Тедди и Фредди ходили по дому с глазами, опухшими от слез; они горевали не меньше Чёрвен. Но когда они увидели, как она неподвижно лежит на кровати, у них сжалось сердце. Бедная Чёрвен! Все таки ей тяжелее, чем всем. Они сели рядом с ней, пытаясь отвлечь ее разговором и облегчить ее горе. Но она будто не слышала их, и они добились от нее только одного слова:
— Уйдите!
Они ушли со слезами на глазах. Мэрта и Ниссе также пытались поговорить с ней, но и они не получили ответа. Время шло. Чёрвен молча и неподвижно лежала в кровати. Мэрта то и дело приоткрывала дверь в ее комнату, но лишь легкие всхлипывания прерывали тишину.
— У меня больше нет сил, — под конец не выдержала Мэрта.
— Пойдем, Ниссе, попробуем еще раз ее успокоить.
И они попробовали. Они испробовали все, что подсказывали им любовь и отчаяние.
— Чёрвен, доченька, — говорила Мэрта, — почему бы тебе не по ехать в город, к бабушке? Хочешь?
В ответ лишь короткое без слов всхлипывание.
— А что, если мы купим тебе велосипед? — спросил Ниссе.
— Хочешь?
Снова всхлипывание и больше ничего.
— Чёрвен, неужто тебе так ничего и не хочется? — упавшим голосом спросила Мэрта.
— Хочется, — буркнула Чёрвен, — хочу умереть.
Внезапным рывком она уселась в постели, и из нее вдруг хлынул поток слов.
— Это я, я во всем виновата. Я не заботилась о Боцмане. Я все только с Музесом возилась.
Она уже все обдумала, обдумала в страшном отчаянии. Это должно было случиться. Это она во всем виновата. Боцман никогда раньше никому не причинял зла.
Страница 69 из 88
