Мы все из Бюллербю

Мы уложили Черстин в кроватку, которая стояла в комнате рядом с кухней, и вышли, притворив за собой дверь. Черстин начала плакать. Сперва мы делали вид, что ничего не слышим, но она плакала все громче и громче. Наконец Анна просунула голову в дверь и крикнула:

— Сейчас же замолчи, противная девчонка!

Всем известно, что с детьми надо говорить спокойно и ласково, но иногда это не получается. Хотя, конечно, газеты правы — дети становятся несносными, если на них кричат. Во всяком случае, наша Черстин. Она просто зашлась от визга. Мы побежали к ней. Она обрадовалась и стала прыгать в кроватке.

Мы снова уложили её и попытались завернуть в одеяло. Черстин мигом его скинула. Когда она скинула одеяло в десятый раз, мы перестали её заворачивать, а сказали спокойно и ласково:

— Надо спать, Черстин! — и вышли из комнаты.

Черстин завопила благим матом.

— Пусть себе кричит, — сказала Анна.

— Я больше не пойду к ней.

Мы сели за кухонный стол и попытались разговаривать. Но у нас ничего не получилось, потому что Черстин кричала все громче и громче. От её крика нас прошибал холодный пот. Иногда она на несколько секунд замолкала, словно собиралась с силами.

— Может, у нее что-нибудь болит? — испугалась я.

— Наверно, у нее болит живот! — сказала Анна.

— Вдруг это аппендицит?

Мы опять побежали к Черстин. Она стояла в кроватке, и глаза у нее были полна слез. Увидев нас, она запрыгала и засмеялась.

— Ничего у нее не болит! — сердито сказала Анна.

— Ни живот, ни голова! Идем!

Мы закрыли дверь, уселись за стол, и от крика Черстин нас снова начал прошибать холодный пот. Но неожиданно в комнате Черстин воцарилась тишина.

— Ой, как хорошо! — сказала я.

— Наконец-то она уснула.

Мы вытащили лото и стали играть — Детей нужно всегда держать в постели, хоть будешь знать, где они, — сказала Анна.

В ту же минуту мы услышали какие-то подозрительные звуки.

— Ну, это уж слишком! — воскликнула я.

— Неужели она ещё не спит?

Мы подкрались к двери и заглянули в замочную скважину. Кроватку мы увидели, но Черстин в ней не было. Мы влетели в комнату.

Угадайте, где мы нашли Черстин? Она сидела в камине, который был недавно вычищен и побелен. Но после того как в него забралась Черстин, он был уже не белый, а черный. В руках у нее была банка с гуталином. Черстин вымазалась гуталином с головы до ног. Волосы, лицо, руки и ноги у нее были черные, как у негра. Наверно, дядя Нильс забыл перед отъездом закрыть банку.

— А что пишут в газетах, бить детей можно? — спросила я.

— Не помню, — ответила Анна.

— Мне уже наплевать, как надо обращаться с детьми.

Черстин вылезла из камина, подошла к нам и хотела погладить Анну. Анна заорала во все горло:

— Не смей меня трогать, негодница!

Но Черстин не желала слушаться. Она стала хватать Анну руками. И хотя Анна пыталась увернуться, лицо у нее оказалось все-таки оказалось в гуталине. Я засмеялась так же, как смеялась Анна, когда мне в глаза попал шпинат.

— Тетя Лизи подумает, что мы променяли Черстин на негритенка, — сказала я, вдоволь насмеявшись.

Мы не знали, как лучше смыть гуталин с Черстин, и решили спросить у Бритты. Так как Анна все равно уже была грязная, она осталась с Черстин, а я побежала к Бритте, которая была простужена и лежала в постели. Когда я рассказала Бритте, что случилось, она сказала:

— Ду и дяди!

Она хотела сказать «Ну и няни!», но из-за насморка у нее получилось «Ду и дяди!». Потом Бритта отвернулась к стене и сказала, что она больна и не обязана знать, как смывают гуталин.

Тем временем Улле пришел из хлева и страшно разозлился, когда увидел черную Черстин.

— Вы что, с ума сошли? — закричал он.

— Зачем вы её выкрасили в черный цвет?

Мы пытались ему объяснить, что мы её не красили, он нас и слушать не хотел. Он сказал, что нужно издать закон, который запрещал бы таким, как мы, ухаживать за детьми. И ещё он сказал, чтобы впредь мы упражнялись на каком-нибудь другом ребенке.

Но все-таки мы втроем согрели котел воды и вынесли его на лужайку. Потом мы вывели туда Черстин. От её ножек на полу остались маленькие черные следы. Мы посадили Черстин в лохань и намылили её с головы до ног. И мыло, конечно, попало ей в глаза. Тут же Черстин завизжала так, что даже Лассе и Боссе прибежали узнать, не режем ли мы поросенка.

— Нет, — сказал Улле.

— Это Лизи с Анной упражняются на нашей Черстин.

Добела Черстин так и не отмылась. Когда мы её вытерли, она была вся серенькая. Но ей было весело. Серая Черстин бегала по лужайке, кричала «Эй! Эй!» и смеялась так, что были видны все её зубки-рисинки. А Улле с умилением смотрел на нее.