Наступил Новый год. Крабат, сербский мальчик лет четырнадцати, сговорился еще с двумя такими же нищими мальчишками пойти колядовать по деревням — нарядиться волхвами и распевать во дворах рождественские песни. Не устрашил их и указ Его милости курфюрста Саксонского, карающий бродяг и попрошаек. Да ведь судьи и другие чиновники тоже не принимали этот указ чересчур уж всерьез.
Добавить в моё избранное
60 мин, 40 сек 11939
Девушки в это верят. Кто знает, может, это и правда так, а может, и сказки.
У входа на мельницу Мастер прибил к дверной раме воловье ярмо. Подмастерья должны были проходить под ним, согнувшись, по одному, со словами: «Я покоряюсь силе Тайного Братства!» В сенях их встречал Мастер. Каждому давал пощечину по левой щеке, приговаривая:«Не забывай, что ты — ученик!» Потом по правой:«Не забывай, что я — Мастер!» Подмастерья с поклоном смиренно отвечали:«Буду повиноваться тебе, Мастер, и ныне и впредь!» Тонду с Крабатом Мастер встретил так же, как и всех остальных. Крабат и не догадывался, что отныне будет принадлежать Мастеру и душой и телом.
В сенях они с Тондой присоединились к другим подмастерьям. У всех на лбу был тот же магический знак. Не пришли еще лишь Петар и Лышко.
Да вот и они. Как только и те прошли под ярмом, получили свою порцию пощечин и произнесли клятву, с шумом и грохотом заработала мельница.
— Быстрей! — заорал Мастер.
— За работу!
Парни скинули куртки, на бегу закатили рукава, подхватили мешки, стали засыпать зерно, молоть. И все это с молниеносной быстротой под окрики Мастера.
«Вот так пасхальное воскресенье! — с досадой думал Крабат. Бессонная ночь да еще надрывайся за троих! А во рту — ни маковой росинки!» Даже Тонда быстро выбился из сил, пот градом катился по его лицу. Впрочем, попотеть пришлось всем. Мокрые рубашки прилипали к телу.
Когда же это кончится?
Куда ни посмотришь — хмурые лица. Все вертится, кружится, мелькает, клубится пар. Магический знак на лбу у подмастерьев постепенно смывается.
Крабат с мешком зерна, выбиваясь из сил, карабкается вверх по ступенькам. Еще немного, и он рухнет под тяжестью ноши. Но вдруг… усталость покидает его. Ноги больше не заплетаются, поясница не ноет, дышится легко.
— Тонда, гляди-ка!
Прыжок — и он наверху. Сбрасывает со спины мешок, подхватывает его и под ликующий крик парней подкидывает вверх, будто в нем не зерно, а пух.
С остальными, как видно, происходит то же самое. Они улыбаются, похлопывают друг друга по плечу. Даже вечный брюзга Кито и тот развеселился. Крабат хочет спуститься за новым мешком.
— Стой! — командует Тонда.
— На сегодня хватит!
Скрип, замирающий стук — колесо останавливается.
— А теперь праздновать, братья! — ликует Сташко.
На столе угощение. Юро приносит жареных цыплят с золотистой корочкой.
— Ешьте, братья, ешьте!
Они едят, пьют, подшучивают друг над другом. А потом Андруш громко и весело запевает. Парни становятся в круг, берутся за руки, выбивают ногами такт:
Наш мельник сидит у ворот.
Клабустер, клабастер, Клабум!
Работник из дома идет.
Клабустер, клабастер, Клабум!
Припев «Клабустер, клабастер, клабум!» подхватывает хор. Теперь выводит мелодию Ханцо, поет следующий куплет:
Он — весел, красою цветет, Клабустер, клабастер, Клабум!
А мельник и зол и угрюм!
Клабустер, клабастер, Клабум!
Круг движется то влево, то вправо, то сходясь к середине, то расходясь. Запевают по кругу один за другим.
Видя, что настал и его черед, вступает Крабат. Прикрыв глаза, допевает песню:
Он смел и подмогу найдет!
Клабустер, клабастер, Клабум!
Он с мельником счеты сведет!
Клабустер, клабастер, Клабум!
Кончив танцевать, опять садятся за стол. Самый молчаливый, Кубо, хлопнув Крабата по плечу, хвалит:
— А у тебя красивый голос!
— У меня? — удивляется Крабат., Только теперь он заметил, что опять может петь. Правда, глуховатым голосом, но уверенно и громко.
В понедельник, хотя праздники еще не кончились, работа идет как всегда. Только Крабат почти не чувствует больше усталости. Что ни потребует Мастер — выполняет без труда. Все ладится, все кипит в руках. Прошло то время, когда он валился с ног и едва добирался вечером до постели.
Крабат радуется. Трудно представить, как он выдерживал раньше. Что же ему помогло? Есть у него одна догадка. Как только они с Тондой остаются наедине, он решает спросить его об этом.
— Ты прав, — отвечает Тонда, — пока у нас на лбу этот знак, мы можем работать без устали с утра до вечера. Целый год!
— А в другое время? Например, с вечера до утра?
— Нет! Тогда уж придется надрываться. Но хочу тебя успокоить, Крабат. Во-первых, не так уж часто нас поднимают по ночам. А вовторых, это можно выдержать.
Про пасхальную ночь и про горе Тонды они больше не говорили. Но Крабат часто вспоминал его рассказ про Воршулу. И тут же ему на ум приходила Певунья, что запевала той ночью. Словно вновь звучал ее нежный голос, плывущий в темноте из Шварцкольма. Это было удивительное, незнакомое чувство. Его хотелось забыть, но никак не удавалось.
У входа на мельницу Мастер прибил к дверной раме воловье ярмо. Подмастерья должны были проходить под ним, согнувшись, по одному, со словами: «Я покоряюсь силе Тайного Братства!» В сенях их встречал Мастер. Каждому давал пощечину по левой щеке, приговаривая:«Не забывай, что ты — ученик!» Потом по правой:«Не забывай, что я — Мастер!» Подмастерья с поклоном смиренно отвечали:«Буду повиноваться тебе, Мастер, и ныне и впредь!» Тонду с Крабатом Мастер встретил так же, как и всех остальных. Крабат и не догадывался, что отныне будет принадлежать Мастеру и душой и телом.
В сенях они с Тондой присоединились к другим подмастерьям. У всех на лбу был тот же магический знак. Не пришли еще лишь Петар и Лышко.
Да вот и они. Как только и те прошли под ярмом, получили свою порцию пощечин и произнесли клятву, с шумом и грохотом заработала мельница.
— Быстрей! — заорал Мастер.
— За работу!
Парни скинули куртки, на бегу закатили рукава, подхватили мешки, стали засыпать зерно, молоть. И все это с молниеносной быстротой под окрики Мастера.
«Вот так пасхальное воскресенье! — с досадой думал Крабат. Бессонная ночь да еще надрывайся за троих! А во рту — ни маковой росинки!» Даже Тонда быстро выбился из сил, пот градом катился по его лицу. Впрочем, попотеть пришлось всем. Мокрые рубашки прилипали к телу.
Когда же это кончится?
Куда ни посмотришь — хмурые лица. Все вертится, кружится, мелькает, клубится пар. Магический знак на лбу у подмастерьев постепенно смывается.
Крабат с мешком зерна, выбиваясь из сил, карабкается вверх по ступенькам. Еще немного, и он рухнет под тяжестью ноши. Но вдруг… усталость покидает его. Ноги больше не заплетаются, поясница не ноет, дышится легко.
— Тонда, гляди-ка!
Прыжок — и он наверху. Сбрасывает со спины мешок, подхватывает его и под ликующий крик парней подкидывает вверх, будто в нем не зерно, а пух.
С остальными, как видно, происходит то же самое. Они улыбаются, похлопывают друг друга по плечу. Даже вечный брюзга Кито и тот развеселился. Крабат хочет спуститься за новым мешком.
— Стой! — командует Тонда.
— На сегодня хватит!
Скрип, замирающий стук — колесо останавливается.
— А теперь праздновать, братья! — ликует Сташко.
На столе угощение. Юро приносит жареных цыплят с золотистой корочкой.
— Ешьте, братья, ешьте!
Они едят, пьют, подшучивают друг над другом. А потом Андруш громко и весело запевает. Парни становятся в круг, берутся за руки, выбивают ногами такт:
Наш мельник сидит у ворот.
Клабустер, клабастер, Клабум!
Работник из дома идет.
Клабустер, клабастер, Клабум!
Припев «Клабустер, клабастер, клабум!» подхватывает хор. Теперь выводит мелодию Ханцо, поет следующий куплет:
Он — весел, красою цветет, Клабустер, клабастер, Клабум!
А мельник и зол и угрюм!
Клабустер, клабастер, Клабум!
Круг движется то влево, то вправо, то сходясь к середине, то расходясь. Запевают по кругу один за другим.
Видя, что настал и его черед, вступает Крабат. Прикрыв глаза, допевает песню:
Он смел и подмогу найдет!
Клабустер, клабастер, Клабум!
Он с мельником счеты сведет!
Клабустер, клабастер, Клабум!
Кончив танцевать, опять садятся за стол. Самый молчаливый, Кубо, хлопнув Крабата по плечу, хвалит:
— А у тебя красивый голос!
— У меня? — удивляется Крабат., Только теперь он заметил, что опять может петь. Правда, глуховатым голосом, но уверенно и громко.
В понедельник, хотя праздники еще не кончились, работа идет как всегда. Только Крабат почти не чувствует больше усталости. Что ни потребует Мастер — выполняет без труда. Все ладится, все кипит в руках. Прошло то время, когда он валился с ног и едва добирался вечером до постели.
Крабат радуется. Трудно представить, как он выдерживал раньше. Что же ему помогло? Есть у него одна догадка. Как только они с Тондой остаются наедине, он решает спросить его об этом.
— Ты прав, — отвечает Тонда, — пока у нас на лбу этот знак, мы можем работать без устали с утра до вечера. Целый год!
— А в другое время? Например, с вечера до утра?
— Нет! Тогда уж придется надрываться. Но хочу тебя успокоить, Крабат. Во-первых, не так уж часто нас поднимают по ночам. А вовторых, это можно выдержать.
Про пасхальную ночь и про горе Тонды они больше не говорили. Но Крабат часто вспоминал его рассказ про Воршулу. И тут же ему на ум приходила Певунья, что запевала той ночью. Словно вновь звучал ее нежный голос, плывущий в темноте из Шварцкольма. Это было удивительное, незнакомое чувство. Его хотелось забыть, но никак не удавалось.
Страница 10 из 18
