Так как в своей жизни я сам не раз открывал страны, которых не нанесли на карту лишенные воображения люди, то меня не слишком удивило, когда мой сосед по блиндажу, задумчивый великан Сеня Гай, признался мне, что открыл Синегорию — никому не ведомую страну Лазоревых Гор. Там он и свел дружбу с прославленными Мастерами-синегорцами Амальгамой, Изобарой и Дроном Садовая Голова… С техником-интендантом Арсением Петровичем Гаем я познакомился на краю света летом 1942 года, когда плавал на Северном флоте.
Добавить в моё избранное
190 мин, 52 сек 5432
— Это все Валерка, — попытался оправдаться Тимсон.
— Говорит: я историю пишу, должен все видеть. И за тобой хотел идти. Отвязал лодку с исад, и никаких. А немцы — трах в нас. И попали… Валерка приоткрыл глаза, узнал Капку и силился улыбнуться.
— Капка, ты? Хорошо… а мне пулей… зеркало кокнуло, — с трудом проговорил он и снова закрыл глаза.
— Ничего… сейчас… У меня сейчас это пройдет… Ты только маме не говори. А то мне такое будет!
Когда Валерке сделали в больнице на берегу перевязку, Капке разрешили к нему зайти. Верный Тимсон дежурил у дверей палаты.
— Как он? — шепотом спросил Капка.
Тимсон только рукой махнул. Полные губы его дрогнули. Он уткнулся стриженой головой в неуютную, ледяную стену больничного коридора. Капка с западающим куда-то сердцем на цыпочках вошел в палату. Валерка лежал у окна, весь до горла в бинтах, бледный, тоненький, прозрачный, как тающая льдинка, и такой до ужаса большеглазый… Капке стало нестерпимо жалко его.
— Капка… — подозвал его Валерка слабым, осекающимся голосом: он потерял много крови.
— Ты подойди поближе… Тимсон, ты постой там, последи… Капка… Ой, жгет как, больно… Вот как у меня нескладно всегда выходит, Капа. Самое интересное было, а я уж не запишу… — Да брось ты, Валерка, ты, наверно, не очень сильно раненный.
— Нет, Капа, — тихо и серьезно сказал Валерка, — я уж чувствую. Да и доктор, когда меня раздели, начали перевязывать, а он говорит: «Худо, ох как худо!» И еще какое-то слово по-латыни сказал:«Ха-би-тус»… А уж когда по-латыни так говорят, это я знаю: скрывают, значит… что крышка… — Ну, это ты зря, еще неизвестно, — возразил горячо, но неуверенно Капка.
— Ты брось это, Валерка.
— Нет, слушай… Капка, ты вот что… Ты возьми тетрадку, она у меня дома под матрацем осталась, где книжка «Квентин Дорвард» лежит, и там допиши все за меня. Ладно? Нет, ты слушай! — проговорил он, видя, что Капка опять собирается возразить ему.
— Ты там напиши… ой! Ух и больно… напиши про меня тоже… Ну, ты как про это напишешь, а, Капка? Не знаешь? Эх, ты… Ты так напиши, что ему было очень страшно… а он не струсил нисколечко… Напишешь?
— Ну, это напишу, — сказал Капка, глотая что-то засевшее вдруг в горле и чувствуя, что еще немножко, и он разревется.
— Зря ты все это, Валерка, ведь еще неизвестно же!
— Молчи… Карандаш у тебя есть? Ты запиши. Число поставь. И еще напиши так: «Когда пришли товарищи, он тихо сказал: Отвага и Берн»… Уй, больно как! Ой, жгет как! Ой, мама!
— Вот «мама» — это уже лучше, — раздался позади Капки голос доктора Михаила Борисовича Кунца, которого знали все затонские ребята.
— Вот когда мои пациенты зовут маму, я опять чувствую себя в своей сфере, а то все стали такие герои, что уж просто нет сил от вас. Пустяки, хорошенькие детские болезни: штыковые раны, сквозное пулевое ранение, контузии, шок… Ну, хватит разговоров! Нельзя столько болтать.
— За окном зашумела машина, хлопнула дверца.
— О, сам товарищ Плотников пожаловал, — сказал доктор, подойдя к окну и приложив золотое пенсне к кончику носа.
В палату, слегка хромая, вошел Плотников. Вид у него был утомленный, левая рука на перевязи.
— Лежи, лежи! — крикнул он Валерке, который было шевельнулся.
— Товарищ по несчастью. Тоже вот, видишь, рука. Приехал какую-то прививку делать… Велят… — Доктор, можно вас на минуточку? — послышался женский голос в дверях.
Доктор вышел в коридор. Капка — за ним.
Доктор о чем-то говорил вполголоса с сестрой. У Капки все внутри сжалось. Но он решился все-таки узнать правду.
— Доктор, у него опасно? — спросил Капка.
— Да ничего не опасно, ослабел немножко, сквозное ранение в мякоть плеча, потеря крови.
— А вы сказали сами, что худо.
— В жизни я этого не говорил! Глупости!
Доктор отвернулся и опять заговорил с сестрой.
— А что такое по-латынски значит «хабитус»? — спросил вдруг Капка.
— Это очень плохо?
— Хабитус? — изумился доктор и пожал плечами.-Хабитус может быть разный: хороший, средний, плохой. Это значит телосложение, упитанность, худоба… — Значит, вовсе он не умрет?
— Ну как тебе сказать? Он не бессмертный. Когда-нибудь, вероятно, умрет, но не от данного случая.
Но Капка все еще не верил:
— А у меня тоже есть хабитус?
— И довольно приличный, — сказал доктор и побежал куда-то, завязывая на спине тесемки белого халата.
Капка бросился в палату:
— Валерка! Хабитус — это ничего, это, доктор сказал, не опасно совсем. У меня тоже, доктор говорит, есть хабитус!
Через несколько дней, когда в городке уже все пришло в порядок и фашисты больше не возобновляли попыток сбросить десант на левый берег Волги, товарищ Плотников вместе с начальником школы юнгов решил навестить раненых.
— Говорит: я историю пишу, должен все видеть. И за тобой хотел идти. Отвязал лодку с исад, и никаких. А немцы — трах в нас. И попали… Валерка приоткрыл глаза, узнал Капку и силился улыбнуться.
— Капка, ты? Хорошо… а мне пулей… зеркало кокнуло, — с трудом проговорил он и снова закрыл глаза.
— Ничего… сейчас… У меня сейчас это пройдет… Ты только маме не говори. А то мне такое будет!
Когда Валерке сделали в больнице на берегу перевязку, Капке разрешили к нему зайти. Верный Тимсон дежурил у дверей палаты.
— Как он? — шепотом спросил Капка.
Тимсон только рукой махнул. Полные губы его дрогнули. Он уткнулся стриженой головой в неуютную, ледяную стену больничного коридора. Капка с западающим куда-то сердцем на цыпочках вошел в палату. Валерка лежал у окна, весь до горла в бинтах, бледный, тоненький, прозрачный, как тающая льдинка, и такой до ужаса большеглазый… Капке стало нестерпимо жалко его.
— Капка… — подозвал его Валерка слабым, осекающимся голосом: он потерял много крови.
— Ты подойди поближе… Тимсон, ты постой там, последи… Капка… Ой, жгет как, больно… Вот как у меня нескладно всегда выходит, Капа. Самое интересное было, а я уж не запишу… — Да брось ты, Валерка, ты, наверно, не очень сильно раненный.
— Нет, Капа, — тихо и серьезно сказал Валерка, — я уж чувствую. Да и доктор, когда меня раздели, начали перевязывать, а он говорит: «Худо, ох как худо!» И еще какое-то слово по-латыни сказал:«Ха-би-тус»… А уж когда по-латыни так говорят, это я знаю: скрывают, значит… что крышка… — Ну, это ты зря, еще неизвестно, — возразил горячо, но неуверенно Капка.
— Ты брось это, Валерка.
— Нет, слушай… Капка, ты вот что… Ты возьми тетрадку, она у меня дома под матрацем осталась, где книжка «Квентин Дорвард» лежит, и там допиши все за меня. Ладно? Нет, ты слушай! — проговорил он, видя, что Капка опять собирается возразить ему.
— Ты там напиши… ой! Ух и больно… напиши про меня тоже… Ну, ты как про это напишешь, а, Капка? Не знаешь? Эх, ты… Ты так напиши, что ему было очень страшно… а он не струсил нисколечко… Напишешь?
— Ну, это напишу, — сказал Капка, глотая что-то засевшее вдруг в горле и чувствуя, что еще немножко, и он разревется.
— Зря ты все это, Валерка, ведь еще неизвестно же!
— Молчи… Карандаш у тебя есть? Ты запиши. Число поставь. И еще напиши так: «Когда пришли товарищи, он тихо сказал: Отвага и Берн»… Уй, больно как! Ой, жгет как! Ой, мама!
— Вот «мама» — это уже лучше, — раздался позади Капки голос доктора Михаила Борисовича Кунца, которого знали все затонские ребята.
— Вот когда мои пациенты зовут маму, я опять чувствую себя в своей сфере, а то все стали такие герои, что уж просто нет сил от вас. Пустяки, хорошенькие детские болезни: штыковые раны, сквозное пулевое ранение, контузии, шок… Ну, хватит разговоров! Нельзя столько болтать.
— За окном зашумела машина, хлопнула дверца.
— О, сам товарищ Плотников пожаловал, — сказал доктор, подойдя к окну и приложив золотое пенсне к кончику носа.
В палату, слегка хромая, вошел Плотников. Вид у него был утомленный, левая рука на перевязи.
— Лежи, лежи! — крикнул он Валерке, который было шевельнулся.
— Товарищ по несчастью. Тоже вот, видишь, рука. Приехал какую-то прививку делать… Велят… — Доктор, можно вас на минуточку? — послышался женский голос в дверях.
Доктор вышел в коридор. Капка — за ним.
Доктор о чем-то говорил вполголоса с сестрой. У Капки все внутри сжалось. Но он решился все-таки узнать правду.
— Доктор, у него опасно? — спросил Капка.
— Да ничего не опасно, ослабел немножко, сквозное ранение в мякоть плеча, потеря крови.
— А вы сказали сами, что худо.
— В жизни я этого не говорил! Глупости!
Доктор отвернулся и опять заговорил с сестрой.
— А что такое по-латынски значит «хабитус»? — спросил вдруг Капка.
— Это очень плохо?
— Хабитус? — изумился доктор и пожал плечами.-Хабитус может быть разный: хороший, средний, плохой. Это значит телосложение, упитанность, худоба… — Значит, вовсе он не умрет?
— Ну как тебе сказать? Он не бессмертный. Когда-нибудь, вероятно, умрет, но не от данного случая.
Но Капка все еще не верил:
— А у меня тоже есть хабитус?
— И довольно приличный, — сказал доктор и побежал куда-то, завязывая на спине тесемки белого халата.
Капка бросился в палату:
— Валерка! Хабитус — это ничего, это, доктор сказал, не опасно совсем. У меня тоже, доктор говорит, есть хабитус!
Через несколько дней, когда в городке уже все пришло в порядок и фашисты больше не возобновляли попыток сбросить десант на левый берег Волги, товарищ Плотников вместе с начальником школы юнгов решил навестить раненых.
Страница 50 из 54
