«Дед» наш, Гриша Афанасьев, часто любил рассказывать эту историю. Мы слышали ее каждый раз после какого-нибудь тяжелого дня в море или на стоянке.
Добавить в моё избранное
26 мин, 19 сек 13850
— думал он.»
— В первом же дальнем рейсе и такое осложнение! Вот тебе и переходящее знамя, вот тебе и портрет в газете… Может, действительно плюнуть на визу и взять пассажира? В Одессе сдам куда надо, пусть разбираются… Нет, нельзя. Не имеют они права всучивать мне насильно кого бы то ни было. Капитан я, в конце концов, или не капитан?!«Но тут ему стали мерещиться огромные цифры убытков от простоя в чужом порту. Он ворочался с боку на бок, вставал, закуривал, подходил к шкафу, вынимал книги по лоции и навигации, рылся в справочниках. Но в книгах не было ответа. И даже верный» Спутник торгового моряка в иностранных портах«ничего не мог толком посоветовать.»
«By репондре си ле навир рест о де ля тютерн… — читал он в» Спутнике«.»
— Зи верден фюр ди вартецейт дес шифес ферантвортен… Вы будете отвечать за простой парохода… «— читал капитан по-французски, по-немецки, по-английски, по-итальянски и знал, что отвечать за простой парохода будет он, капитан» Кимовца«, комсомолец Григорий Васильевич Афанасьев, и никто иной больше.»
У открытых дверей покашлял кто-то.
— Ну, влезай, влезай! — закричал капитан.
— Это я, Григорь Василич, — заговорил вошедший Еремчук и, вытерев руки о фартук, снял белый колпак с головы.
— Неприятность, Григорь Василич.
— Ну что такое? Пригорел кухен, что ли?
— Да нет, Григорь Василич, у нас что ж, у нас не горит, а вот, чую, у вас паленым потянуло. Что ж, Григорь Василич, так и будем стоять веки вечные?
— Там видно будет.
— Я вот к чему, Григорь Василич… Вот наблюдаю я тебя и прямо-таки поражаюсь… Ведь вместе в Севастополе за гривенниками ныряли. Я даже лучше ловил, честное слово! В одну ячейку записывались. И вдруг пожалте — капитан дальнего плавания. Смотри только, Григорь Василич, сейчас себя не подведи. Момент международный в остром смысле. Тут главное — выдержка.
— Ладно, ладно тебе, — сказал капитан.
— Хочешь, давай со мной в домино?
— Ну, в домино ты со мной не равняйся, Григорь Василич, — говорил Еремчук, раскладывая кости.
— Лучше против меня в домино и не начинать. Тут тоже, брат, весь секрет в выдержке. Ставлю! Шесть и шесть! Туды-сюды. На кон!
Они с размаху и с треском ставили на стол костяшки. Капитан играл молча. Еремчук приговаривал: «Хожу — пошел. Ставлю накрест. Вира… Стоп, игра!» Проиграл капитан.
— Тут все в выдержке, — сказал довольный Еремчук. Вошел вахтенный и сообщил, что к борту подходит давешний катер. Капитан застегнул белый китель и быстро вышел на палубу. Он увидел, что Громковой помогал ступить на трап какому-то человеку в белом полотняном костюме, который болтался вокруг хлипкого тела незнакомца так, что казалось, ничего не было в этих рукавах, брюках, пиджаке. Неизвестный выглядел совсем бесплотным, и ветер легко трепал белую ткань вокруг этих суетливо двигающихся пустот на том месте, где полагалось быть рукам, ногам и туловищу человечка.
— Григорий Васильевич, — закричал снизу Громковой, — пожалуйте, принимайте пассажира!
— Живо поднять трап! — скомандовал капитан. Трое молодых матросов кинулись исполнять команду.
Трап стал быстро подниматься вверх, но болтавшийся, трепыхавшийся на ветру человечек, цепко ухватившись за поручни и ступеньки, оказался поднятым вместе с лестницей.
— Вы видите, — закричал опять Громковой, на этот раз по-итальянски, — капитан так любезен, что поднимает вас на лифте!
— Отставить! — сказал капитан.
— Есть отставить! Трап пошел книзу.
— Капитан!… Синьоре капитано!… Падроне!… — залепетал человечек по-итальянски.
— Что вы имеете против того, чтобы я плыл вместе с вами? Прошу вас, не откажите… Меня здесь преследуют: я коммунист, — почти зашептал он, взбираясь тем временем кверху.
— Ради бога, капитан, вы спасете меня!
Он был уже на самом верху трапа, но двое матросов, став на пути, не давали ему ступить на палубу.
— Получите визу, — сказал капитан, — и тогда я вас беспрекословно возьму с собой. А сейчас, пока нет визы, прошу немедленно оставить судно.
Громковой в несколько прыжков взбежал по трапу, толкнул с раздражением человечка и что-то шепнул ему на ухо. Тот поплелся вниз.
— Добрый вечер, — вежливо откозырял Громковой.
— Я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз, капитан.
Они прошли в каюту Григория Васильевича.
— Послушайте, капитан, — опять принялся за свое Громковой, — я просто как земляк и старший друг обязан уговорить вас. Ведь вы потерпите чудовищные убытки. Губернатор категорически запретил приступать к выгрузке, пока вы не дадите согласия.
— Ну, по пункту восемнадцатому чартер-договора за задержку судна властями не отвечаю ни я, ни вы.
— Нет, позвольте, капитан, там сказано: по причинам, не зависящим ни от той, ни от другой стороны.
— В первом же дальнем рейсе и такое осложнение! Вот тебе и переходящее знамя, вот тебе и портрет в газете… Может, действительно плюнуть на визу и взять пассажира? В Одессе сдам куда надо, пусть разбираются… Нет, нельзя. Не имеют они права всучивать мне насильно кого бы то ни было. Капитан я, в конце концов, или не капитан?!«Но тут ему стали мерещиться огромные цифры убытков от простоя в чужом порту. Он ворочался с боку на бок, вставал, закуривал, подходил к шкафу, вынимал книги по лоции и навигации, рылся в справочниках. Но в книгах не было ответа. И даже верный» Спутник торгового моряка в иностранных портах«ничего не мог толком посоветовать.»
«By репондре си ле навир рест о де ля тютерн… — читал он в» Спутнике«.»
— Зи верден фюр ди вартецейт дес шифес ферантвортен… Вы будете отвечать за простой парохода… «— читал капитан по-французски, по-немецки, по-английски, по-итальянски и знал, что отвечать за простой парохода будет он, капитан» Кимовца«, комсомолец Григорий Васильевич Афанасьев, и никто иной больше.»
У открытых дверей покашлял кто-то.
— Ну, влезай, влезай! — закричал капитан.
— Это я, Григорь Василич, — заговорил вошедший Еремчук и, вытерев руки о фартук, снял белый колпак с головы.
— Неприятность, Григорь Василич.
— Ну что такое? Пригорел кухен, что ли?
— Да нет, Григорь Василич, у нас что ж, у нас не горит, а вот, чую, у вас паленым потянуло. Что ж, Григорь Василич, так и будем стоять веки вечные?
— Там видно будет.
— Я вот к чему, Григорь Василич… Вот наблюдаю я тебя и прямо-таки поражаюсь… Ведь вместе в Севастополе за гривенниками ныряли. Я даже лучше ловил, честное слово! В одну ячейку записывались. И вдруг пожалте — капитан дальнего плавания. Смотри только, Григорь Василич, сейчас себя не подведи. Момент международный в остром смысле. Тут главное — выдержка.
— Ладно, ладно тебе, — сказал капитан.
— Хочешь, давай со мной в домино?
— Ну, в домино ты со мной не равняйся, Григорь Василич, — говорил Еремчук, раскладывая кости.
— Лучше против меня в домино и не начинать. Тут тоже, брат, весь секрет в выдержке. Ставлю! Шесть и шесть! Туды-сюды. На кон!
Они с размаху и с треском ставили на стол костяшки. Капитан играл молча. Еремчук приговаривал: «Хожу — пошел. Ставлю накрест. Вира… Стоп, игра!» Проиграл капитан.
— Тут все в выдержке, — сказал довольный Еремчук. Вошел вахтенный и сообщил, что к борту подходит давешний катер. Капитан застегнул белый китель и быстро вышел на палубу. Он увидел, что Громковой помогал ступить на трап какому-то человеку в белом полотняном костюме, который болтался вокруг хлипкого тела незнакомца так, что казалось, ничего не было в этих рукавах, брюках, пиджаке. Неизвестный выглядел совсем бесплотным, и ветер легко трепал белую ткань вокруг этих суетливо двигающихся пустот на том месте, где полагалось быть рукам, ногам и туловищу человечка.
— Григорий Васильевич, — закричал снизу Громковой, — пожалуйте, принимайте пассажира!
— Живо поднять трап! — скомандовал капитан. Трое молодых матросов кинулись исполнять команду.
Трап стал быстро подниматься вверх, но болтавшийся, трепыхавшийся на ветру человечек, цепко ухватившись за поручни и ступеньки, оказался поднятым вместе с лестницей.
— Вы видите, — закричал опять Громковой, на этот раз по-итальянски, — капитан так любезен, что поднимает вас на лифте!
— Отставить! — сказал капитан.
— Есть отставить! Трап пошел книзу.
— Капитан!… Синьоре капитано!… Падроне!… — залепетал человечек по-итальянски.
— Что вы имеете против того, чтобы я плыл вместе с вами? Прошу вас, не откажите… Меня здесь преследуют: я коммунист, — почти зашептал он, взбираясь тем временем кверху.
— Ради бога, капитан, вы спасете меня!
Он был уже на самом верху трапа, но двое матросов, став на пути, не давали ему ступить на палубу.
— Получите визу, — сказал капитан, — и тогда я вас беспрекословно возьму с собой. А сейчас, пока нет визы, прошу немедленно оставить судно.
Громковой в несколько прыжков взбежал по трапу, толкнул с раздражением человечка и что-то шепнул ему на ухо. Тот поплелся вниз.
— Добрый вечер, — вежливо откозырял Громковой.
— Я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз, капитан.
Они прошли в каюту Григория Васильевича.
— Послушайте, капитан, — опять принялся за свое Громковой, — я просто как земляк и старший друг обязан уговорить вас. Ведь вы потерпите чудовищные убытки. Губернатор категорически запретил приступать к выгрузке, пока вы не дадите согласия.
— Ну, по пункту восемнадцатому чартер-договора за задержку судна властями не отвечаю ни я, ни вы.
— Нет, позвольте, капитан, там сказано: по причинам, не зависящим ни от той, ни от другой стороны.
Страница 4 из 8
