Каждый раз, когда Изюмка расплескивал воду из ведра, Гномыч говорил...
Добавить в моё избранное
5 мин, 0 сек 14317
Длинными палками Изюмка и Фадей толкали свои боевые суда вперед — от одного берега лужи к другому. Кому из них удавалось потопить корабль противника, тот принимался радостно кричать. Словом, замечательная получилась игра. Раза два Фадей угодил сам в лужу. Но быстро высох.
Когда домой вернулся Гномыч, на плаву остался один-единственный корабль и тот со сломанной мачтой и порванными в лохмотья парусами.
— И кому это пришла в голову такая мысль: погубить попусту столько маленьких тыквочек и кабачков? — рассердился Гномыч.
Фадей посмотрел на Изюмку, а тот начал ему подмигивать, чтобы напомнить об их уговоре. И это ему удалось.
— Мне, — простодушно сказал Фадей.
Но Гномыч очень удивился и, конечно, не поверил:
— Тебе? Как же она тебе могла прийти?
— Никак не могла, — уставившись глазками-бусинками на Гномыча, отвечал хомячок.
— Мне ее Изюмка сказал.
Изюмка готов был сквозь землю провалиться.
— Я… я… — забормотал он.
— Это… как его… Я сказал… Зато Фадейка хорошо помнил, что сказал поросенок, и решил помочь ему:
— Ты сказал: «Если Гномыч спросит, чья была мысль, скажи: мол, твоя».
— Ага! — многозначительно произнес Гномыч, бросил на Изюмку строгий взгляд и, круто повернувшись, ушел в дом.
Тем временем поросенок принялся усердно работать: убирал обломки боевых судов, вымел двор. Да так, что ни прутика, ни семечка тыквенного не найти. Ничто больше и не напоминало о недавнем морском сражении.
Но Гномыч все и так хорошо помнил. И когда Фадейка заснул в прохладном доме, Гномыч отчитал Изюмку:
— Тем, что ты кабачки погубил, ты сам себя наказал. Теперь не скоро доведется тебе их есть. Ни со сметаной, ни без нее. А вот за то, что ты вину с больной головы на здоровую свалить задумал, за это я на тебя сильно обижен.
— Я сам на себя обижен, — признал вину Изюмка. И Гномыч не стал даже журить озорника. Он понял, что Изюмка впредь никогда не будет прятаться за Фадейкину спину.
Когда домой вернулся Гномыч, на плаву остался один-единственный корабль и тот со сломанной мачтой и порванными в лохмотья парусами.
— И кому это пришла в голову такая мысль: погубить попусту столько маленьких тыквочек и кабачков? — рассердился Гномыч.
Фадей посмотрел на Изюмку, а тот начал ему подмигивать, чтобы напомнить об их уговоре. И это ему удалось.
— Мне, — простодушно сказал Фадей.
Но Гномыч очень удивился и, конечно, не поверил:
— Тебе? Как же она тебе могла прийти?
— Никак не могла, — уставившись глазками-бусинками на Гномыча, отвечал хомячок.
— Мне ее Изюмка сказал.
Изюмка готов был сквозь землю провалиться.
— Я… я… — забормотал он.
— Это… как его… Я сказал… Зато Фадейка хорошо помнил, что сказал поросенок, и решил помочь ему:
— Ты сказал: «Если Гномыч спросит, чья была мысль, скажи: мол, твоя».
— Ага! — многозначительно произнес Гномыч, бросил на Изюмку строгий взгляд и, круто повернувшись, ушел в дом.
Тем временем поросенок принялся усердно работать: убирал обломки боевых судов, вымел двор. Да так, что ни прутика, ни семечка тыквенного не найти. Ничто больше и не напоминало о недавнем морском сражении.
Но Гномыч все и так хорошо помнил. И когда Фадейка заснул в прохладном доме, Гномыч отчитал Изюмку:
— Тем, что ты кабачки погубил, ты сам себя наказал. Теперь не скоро доведется тебе их есть. Ни со сметаной, ни без нее. А вот за то, что ты вину с больной головы на здоровую свалить задумал, за это я на тебя сильно обижен.
— Я сам на себя обижен, — признал вину Изюмка. И Гномыч не стал даже журить озорника. Он понял, что Изюмка впредь никогда не будет прятаться за Фадейкину спину.
Страница 2 из 2
