Странствуя между мирами, я храню в себе память о каждом моём воплощении. И в назначенный час я узнаю тебя по первому прикосновению.
Добавить в моё избранное
14 мин, 4 сек 17823
Все для вас.
Все для вас, леди и джентльмены, смеялся Джереми.
Смеялся, пока не заболела диафрагма.
Решено.
Так он стал проституткой.
Нить тянулась, длинная и голая, как крысиный хвост. Саймон злился. Лето наступало — в городе лето короткое и душное; злейший враг Саймона. Летом его обитель привлекает внимание. Прохожие, случайно забредшие в переулок между третьей и семнадцатой улицей подозрительно водят носами и спешат убраться, но Саймон опасался, что однажды позовут… Чужаков. Полицию.
Полиция не оценит коллекции Саймона, определенно не оценит.
Поэтому он ненавидел лето.
А содержимое квартиры разбухало, точно дрожжи, норовило полезть из окон — чьей-нибудь отрезанной рукой, посиневшей, с прожилками багрянца и черноты и посмертно отросшими ногтями. Саймон нервничал.
Мало времени, очень мало времени.
Если не найдет в ближайшее время… Он не продолжал мысль. Хвост-нить тянулась за ним, обвивая каждого прохожего; Саймон краем глаза оценивал — и отбрасывал. Не то, не то. Прошли времена, когда он мог позволить себе открывать каждую интересную бутылку. Сейчас — все или ничего.
Саймон брел полуслепыми переулками, загребал ил днища города, мутная вода, словно из живота утопленников, колыхалась между домов и фонарей.
Он остановился, когда увидел… Очередного парня-стрекозу? Наверное. Но Саймон замер, ослепленный сиянием почти белых волос — настоящих волос, Саймон умел отличать подделку от натурального, парик от живой плоти. Волосы — тоже плоть. Несъедобная, зато хранится дольше. Помимо волос были короткие кожаные шорты, обтягивающая майка с надписью «ТРАХНИ МЕНЯ» и безвкусно наляпанная косметика на лице, но Саймон воспринимал лишь волосы.
Эту бутылку он должен открыть. Духи и демоны, джинны и призраки — все живет в волосах, в этих волосах.
— Пойдем со мной, — сказал Саймон беловолосому.
Тот курил ментоловую сигарету, выдохнул горькое облако — Саймон проглотил его, хотя терпеть не мог табачный дым.
— К тебе? Это дороже.
— Пойдем.
Джереми в свою очередь оценил клиента. Долговязый тощий тип лет тридцати, не слишком приятный, но и не урод — костистое лицо с резкими, но правильными чертами, под бесформенной рубахой угадывалась худая, но жилистая фигура; по-настоящему отталкивали только крючковатые пальцы, похожие на когти стервятника. Джереми решил, что не позволит совать пальцы себе в задницу. Ну… или за очень дополнительную плату.
Во всем остальном клиент устраивал.
Он вильнул бедрами и отправился вслед за человеком, подергивая плечами, когда мерещилась клейкая паутинная нить.
— Ну и вонь, — с порога сморщил нос Джереми, потом настороженно втянул воздух снова.
— У тебя кошка сдохла?
— Нет, — Саймон не видел причины лгать. Так или иначе, купленная бутылка не покинет стола, — Это пахнут те, кто приходил до тебя.
Джереми клацнул зубами и прикусил язык.
— Эй, ты чего?
— Проходи, — Саймон толкнул его внутрь, пальцы-когти царапнули сквозь тонкую майку, и Джереми отшатнулся.
Томный, волглый запах тлена. Липкая паутина в горле, на коже, капает с ногтей стервятника. «У меня на спине пятно», подумал Джереми, «Из него прорастут ядовитые цветы».
Он закрыл ладонью рот, чтобы не вытошнило. Запахами и обстановкой обитель клиента смахивала на чулан, и Джереми боялся обернуться, боялся открыть глаза. Чулан… и его отец. Серебряная пряжка. Возвращение.
«Добро пожаловать домой, сынок!» На стенах, поросшие ворсистой бело-зеленой плесенью, точно куски дорогого сыра, висели тела. Опустошенные тела людей, выпотрошенные, как рыба на рынке. Но отсутствие ливера не спасло от гниения, мертвецы тлели, текли и загустело оседали на плинтусе, прежде чем опуститься лужами на пол.
Джереми предположил, что его место где-нибудь еще. Комнаты-то забиты доверху.
Он заорал, но стервятник зажал рот.
— Тихо. У тебя волосы. Красивые волосы, я должен был привести тебя. Ты правильная бутылка. Если не ты, все пропало. Могут прийти, — бормотал человек, и Джереми не пытался даже мысленно именовать его «психом». Почему? Не более, чем отец. Не более, чем он сам.
Удалось высвободиться. Джереми заметил длинный нож, темно-бурый от засохшей крови, стервятник его не чистил.
Если Джереми заорет снова, нож окажется между лопаток. Там, где засеяны семена ядовитых цветов.
— Эй, давай я отработаю. Мы договаривались, не так ли? — сказал он с ухмылочкой.
Оттянуть время. Поиграем в Шахрезаду, тысяча одна мертвая ночь. Джереми облизал темно-багровую помаду с губ.
— Нет, — говорил стервятник, — Мне не нужно твое тело. Если внутри сидр, я выкину тебя. И других тоже. Я устал от сидра. Я ищейка. Я чую в тебе… правду.
— Ну же, красавчик. Я никуда не денусь. Ты получишь все…
Все для вас, леди и джентльмены, смеялся Джереми.
Смеялся, пока не заболела диафрагма.
Решено.
Так он стал проституткой.
Нить тянулась, длинная и голая, как крысиный хвост. Саймон злился. Лето наступало — в городе лето короткое и душное; злейший враг Саймона. Летом его обитель привлекает внимание. Прохожие, случайно забредшие в переулок между третьей и семнадцатой улицей подозрительно водят носами и спешат убраться, но Саймон опасался, что однажды позовут… Чужаков. Полицию.
Полиция не оценит коллекции Саймона, определенно не оценит.
Поэтому он ненавидел лето.
А содержимое квартиры разбухало, точно дрожжи, норовило полезть из окон — чьей-нибудь отрезанной рукой, посиневшей, с прожилками багрянца и черноты и посмертно отросшими ногтями. Саймон нервничал.
Мало времени, очень мало времени.
Если не найдет в ближайшее время… Он не продолжал мысль. Хвост-нить тянулась за ним, обвивая каждого прохожего; Саймон краем глаза оценивал — и отбрасывал. Не то, не то. Прошли времена, когда он мог позволить себе открывать каждую интересную бутылку. Сейчас — все или ничего.
Саймон брел полуслепыми переулками, загребал ил днища города, мутная вода, словно из живота утопленников, колыхалась между домов и фонарей.
Он остановился, когда увидел… Очередного парня-стрекозу? Наверное. Но Саймон замер, ослепленный сиянием почти белых волос — настоящих волос, Саймон умел отличать подделку от натурального, парик от живой плоти. Волосы — тоже плоть. Несъедобная, зато хранится дольше. Помимо волос были короткие кожаные шорты, обтягивающая майка с надписью «ТРАХНИ МЕНЯ» и безвкусно наляпанная косметика на лице, но Саймон воспринимал лишь волосы.
Эту бутылку он должен открыть. Духи и демоны, джинны и призраки — все живет в волосах, в этих волосах.
— Пойдем со мной, — сказал Саймон беловолосому.
Тот курил ментоловую сигарету, выдохнул горькое облако — Саймон проглотил его, хотя терпеть не мог табачный дым.
— К тебе? Это дороже.
— Пойдем.
Джереми в свою очередь оценил клиента. Долговязый тощий тип лет тридцати, не слишком приятный, но и не урод — костистое лицо с резкими, но правильными чертами, под бесформенной рубахой угадывалась худая, но жилистая фигура; по-настоящему отталкивали только крючковатые пальцы, похожие на когти стервятника. Джереми решил, что не позволит совать пальцы себе в задницу. Ну… или за очень дополнительную плату.
Во всем остальном клиент устраивал.
Он вильнул бедрами и отправился вслед за человеком, подергивая плечами, когда мерещилась клейкая паутинная нить.
— Ну и вонь, — с порога сморщил нос Джереми, потом настороженно втянул воздух снова.
— У тебя кошка сдохла?
— Нет, — Саймон не видел причины лгать. Так или иначе, купленная бутылка не покинет стола, — Это пахнут те, кто приходил до тебя.
Джереми клацнул зубами и прикусил язык.
— Эй, ты чего?
— Проходи, — Саймон толкнул его внутрь, пальцы-когти царапнули сквозь тонкую майку, и Джереми отшатнулся.
Томный, волглый запах тлена. Липкая паутина в горле, на коже, капает с ногтей стервятника. «У меня на спине пятно», подумал Джереми, «Из него прорастут ядовитые цветы».
Он закрыл ладонью рот, чтобы не вытошнило. Запахами и обстановкой обитель клиента смахивала на чулан, и Джереми боялся обернуться, боялся открыть глаза. Чулан… и его отец. Серебряная пряжка. Возвращение.
«Добро пожаловать домой, сынок!» На стенах, поросшие ворсистой бело-зеленой плесенью, точно куски дорогого сыра, висели тела. Опустошенные тела людей, выпотрошенные, как рыба на рынке. Но отсутствие ливера не спасло от гниения, мертвецы тлели, текли и загустело оседали на плинтусе, прежде чем опуститься лужами на пол.
Джереми предположил, что его место где-нибудь еще. Комнаты-то забиты доверху.
Он заорал, но стервятник зажал рот.
— Тихо. У тебя волосы. Красивые волосы, я должен был привести тебя. Ты правильная бутылка. Если не ты, все пропало. Могут прийти, — бормотал человек, и Джереми не пытался даже мысленно именовать его «психом». Почему? Не более, чем отец. Не более, чем он сам.
Удалось высвободиться. Джереми заметил длинный нож, темно-бурый от засохшей крови, стервятник его не чистил.
Если Джереми заорет снова, нож окажется между лопаток. Там, где засеяны семена ядовитых цветов.
— Эй, давай я отработаю. Мы договаривались, не так ли? — сказал он с ухмылочкой.
Оттянуть время. Поиграем в Шахрезаду, тысяча одна мертвая ночь. Джереми облизал темно-багровую помаду с губ.
— Нет, — говорил стервятник, — Мне не нужно твое тело. Если внутри сидр, я выкину тебя. И других тоже. Я устал от сидра. Я ищейка. Я чую в тебе… правду.
— Ну же, красавчик. Я никуда не денусь. Ты получишь все…
Страница 3 из 5
