Деревья ждали. Покачивая плешивыми вытянутыми кронами, они словно двигались незаметно для человеческого глаза, от границы болота ближе и ближе к хлопковому полю, а от поля— дюйм за дюймом, десятилетие за десятилетием, они могут захватить и фазенду. И тогда останется только пустой дом Миртлс, стражей у окон лысые кипарисы и чавканье крокодильих лап по заболоченной жирной почве…
Добавить в моё избранное
14 мин, 32 сек 16510
Магдалене казалось, что она кричала бесконечно долго, устремив взгляд вверх, где по потолку блуждали слабые тени, пересекались легкие очертания ветвей и дрожали неясные дымчатые пятна, похожие на силуэты призраков.
— И что случилось на этот раз? — донесся с северной лестницы недовольный громкий голос отца.
Судья Кларк Вудраф тяжело протопал по коридору к комнате дочери, резко распахнул дверь и стал на пороге — узкогрудый, бородатый, в кое-как подхваченным широким поясом халате.
— Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не смела шляться вечерами по задворкам у бараков, — сначала судья говорил спокойно, но, постепенно распаляясь, повышал голос:
— Чтоб не шаталась точно белая шваль по границе болот и не болтала с рабами! — кричал отец — А Ла Вибору я прикажу завтра же отхлестать плетками у столба,_ заключил судья, — и не смотри на меня так. Я знаю, кто потихоньку лепит восковые фигурки, рассказывает небылицы и устраивает бесовские пляски под луной. В хорошие времена старую змею сожгли бы живьем.
Судья хрипло втянул носом воздух, запахнул халат на волосатом животе и вышел из комнаты.
— Ее зовут Маргарита, — чуть слышно прошептала Магдалена вслед отцу,_ твою кормилицу зовут Маргарита… Хлопнула одна дверь, другая — и огромный дом погрузился во мрак. В темноте раздавались стоны и бормотания. Ворочались на узких кроватях дети, тяжело вздыхала в будуаре их мать. Мадам пыльные юбки называли ее за глаза. Когда-то Сара-Матильда была веселой рыжеволосой красавицей, похожей на портреты молодой Елизаветы Английской. Под тяжелым взглядом мужа, судьи Кларка Вудрафа, она постепенно съежилась, померкла и точно пропылилась. Время слоем легло на ее лицо и одежду, отложилось складками на животе и груди. Мадам пыльные юбки скользила по лестницам и коридорам своего огромного дома почти бесшумно, точно примеряясь к участи привидения.
Из комнаты судьи — супруги давно уже разделили спальни — доносились вздохи и шепот. Хозяин никогда не спал один и слуги знали, что с рассветом, почти не таясь, выскользнет из его комнаты гибкая золотистая Хлоя… Хлоя, надменно поглядывающая на других рабов сквозь подрагивающие ресницы. Хлоя, бродящая по дому и саду, точно в полусне, улыбающаяся чему-то своему, облизывающая в задумчивости темные губы и редко вскидывающая на встречных угольные глазищи. Хозяин называл ее по ночам богиней любви, маленькой Венерой. А она загадочно улыбалась, не понимая, и ласково проводила по его лицу смуглой рукой, удивительно тонкой в запястье.
В бараках, в отдаленье от дома, за красно-желтыми розовыми кустами, дышали тяжело, вскрикивали, стонали, занимались любовью и ворочались во сне темнокожие люди. Ла Вибора не спала. Похоже, она никогда не спала, древняя иссиня-черная старуха с отвисшими почти до пояса высохшими грудями.
— Она еще здесь только потому, что вынянчила меня, — говорил судья, — я справедливый человек и помню добро. А давно бы следовало устроить на дальнем поле аутодафе и покончить со сказками о богах, передающихся с кровью… В каморке Ла Виборы висело прикрытое ветками и сухими цветами сине-красное сердце, символ Эрзули. Перед ним старуха поместила вырезанную из темного дерева статуэтку девы Марии, необычную фигурку с узкими плечами девочки и тяжелыми бедрами, совсем как у нее в молодости. Пора любви прошла для Маргариты сорок лет назад, а может и полвека. И вот она бродила ночами, прислушиваясь к шепоту и бормотанью, доносящемуся из-за тонких стен. А в дальнем углу сада, у бараков, одуряющее пахли выросшие сами по себе лилии.
Судья просыпался поздно, не раньше девяти утра. С девяти до десяти — писал. Он уже много лет вел дневник, скрупулезно занося все, происходящее на фазенде и вокруг нее в огромную книгу, вделанную в переплет из телячьей кожи. В этот день он записал:
Скоро август, и снова наползут с болот желтоватые туманы, приносящие лихорадку, ту самую, что три года назад выкосила половину штата. Рабы начнут умирать, а Мадам пыльные юбки засобирается с младшими детьми в Батон Руж. Как будто лихорадка до Батон Ружа не доберется!
Еще мне надоела Хлоя. Совсем скоро у нее начнет отвисать мясо на курдюке, как у глупых баранов. Кладешь ей руку на задницу — и сразу чувствуешь перекатывающиеся под кожей сгустки жира. Только до двадцати лет у них нет курдючного жира, в исключительных случаях до двадцати пяти. Значит скоро и ей на поля. А жаль.
Как всегда в одиннадцать расселись за длинным столом в гостиной. Магдалена глядела мрачно. С одного торца отец, с другого — мать в вечном своем сером, под горло застегнутом платье, и они, дети. Сейчас их осталось в доме четверо. Сестры вышли замуж и разъехались. Старшая, Мария, ослушалась отца и вышла замуж в Нью-Йорк. Больше они ее никогда не увидят. Отец презирает янки и называет их лицемерным отродьем дьявола. Лизи в Атланте; Виктория в Новом Орлеане; Мадлен умерла в прошлом году. А что это значит?
— И что случилось на этот раз? — донесся с северной лестницы недовольный громкий голос отца.
Судья Кларк Вудраф тяжело протопал по коридору к комнате дочери, резко распахнул дверь и стал на пороге — узкогрудый, бородатый, в кое-как подхваченным широким поясом халате.
— Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не смела шляться вечерами по задворкам у бараков, — сначала судья говорил спокойно, но, постепенно распаляясь, повышал голос:
— Чтоб не шаталась точно белая шваль по границе болот и не болтала с рабами! — кричал отец — А Ла Вибору я прикажу завтра же отхлестать плетками у столба,_ заключил судья, — и не смотри на меня так. Я знаю, кто потихоньку лепит восковые фигурки, рассказывает небылицы и устраивает бесовские пляски под луной. В хорошие времена старую змею сожгли бы живьем.
Судья хрипло втянул носом воздух, запахнул халат на волосатом животе и вышел из комнаты.
— Ее зовут Маргарита, — чуть слышно прошептала Магдалена вслед отцу,_ твою кормилицу зовут Маргарита… Хлопнула одна дверь, другая — и огромный дом погрузился во мрак. В темноте раздавались стоны и бормотания. Ворочались на узких кроватях дети, тяжело вздыхала в будуаре их мать. Мадам пыльные юбки называли ее за глаза. Когда-то Сара-Матильда была веселой рыжеволосой красавицей, похожей на портреты молодой Елизаветы Английской. Под тяжелым взглядом мужа, судьи Кларка Вудрафа, она постепенно съежилась, померкла и точно пропылилась. Время слоем легло на ее лицо и одежду, отложилось складками на животе и груди. Мадам пыльные юбки скользила по лестницам и коридорам своего огромного дома почти бесшумно, точно примеряясь к участи привидения.
Из комнаты судьи — супруги давно уже разделили спальни — доносились вздохи и шепот. Хозяин никогда не спал один и слуги знали, что с рассветом, почти не таясь, выскользнет из его комнаты гибкая золотистая Хлоя… Хлоя, надменно поглядывающая на других рабов сквозь подрагивающие ресницы. Хлоя, бродящая по дому и саду, точно в полусне, улыбающаяся чему-то своему, облизывающая в задумчивости темные губы и редко вскидывающая на встречных угольные глазищи. Хозяин называл ее по ночам богиней любви, маленькой Венерой. А она загадочно улыбалась, не понимая, и ласково проводила по его лицу смуглой рукой, удивительно тонкой в запястье.
В бараках, в отдаленье от дома, за красно-желтыми розовыми кустами, дышали тяжело, вскрикивали, стонали, занимались любовью и ворочались во сне темнокожие люди. Ла Вибора не спала. Похоже, она никогда не спала, древняя иссиня-черная старуха с отвисшими почти до пояса высохшими грудями.
— Она еще здесь только потому, что вынянчила меня, — говорил судья, — я справедливый человек и помню добро. А давно бы следовало устроить на дальнем поле аутодафе и покончить со сказками о богах, передающихся с кровью… В каморке Ла Виборы висело прикрытое ветками и сухими цветами сине-красное сердце, символ Эрзули. Перед ним старуха поместила вырезанную из темного дерева статуэтку девы Марии, необычную фигурку с узкими плечами девочки и тяжелыми бедрами, совсем как у нее в молодости. Пора любви прошла для Маргариты сорок лет назад, а может и полвека. И вот она бродила ночами, прислушиваясь к шепоту и бормотанью, доносящемуся из-за тонких стен. А в дальнем углу сада, у бараков, одуряющее пахли выросшие сами по себе лилии.
Судья просыпался поздно, не раньше девяти утра. С девяти до десяти — писал. Он уже много лет вел дневник, скрупулезно занося все, происходящее на фазенде и вокруг нее в огромную книгу, вделанную в переплет из телячьей кожи. В этот день он записал:
Скоро август, и снова наползут с болот желтоватые туманы, приносящие лихорадку, ту самую, что три года назад выкосила половину штата. Рабы начнут умирать, а Мадам пыльные юбки засобирается с младшими детьми в Батон Руж. Как будто лихорадка до Батон Ружа не доберется!
Еще мне надоела Хлоя. Совсем скоро у нее начнет отвисать мясо на курдюке, как у глупых баранов. Кладешь ей руку на задницу — и сразу чувствуешь перекатывающиеся под кожей сгустки жира. Только до двадцати лет у них нет курдючного жира, в исключительных случаях до двадцати пяти. Значит скоро и ей на поля. А жаль.
Как всегда в одиннадцать расселись за длинным столом в гостиной. Магдалена глядела мрачно. С одного торца отец, с другого — мать в вечном своем сером, под горло застегнутом платье, и они, дети. Сейчас их осталось в доме четверо. Сестры вышли замуж и разъехались. Старшая, Мария, ослушалась отца и вышла замуж в Нью-Йорк. Больше они ее никогда не увидят. Отец презирает янки и называет их лицемерным отродьем дьявола. Лизи в Атланте; Виктория в Новом Орлеане; Мадлен умерла в прошлом году. А что это значит?
Страница 1 из 4
