Маски Лидуши Хвон

— Бедная ты моя, бедная, — стоящий позади всех фигур Скорбень закрыл узкое личико ладонями, совсем его туда упрятав.

— Это всё твои грехи, грехи твои тяжкие, неизбывные. Пылать тебе за них в аду, голубица моя кроткая. За язычество своё пылать. За гордыню и неукладистость. За каннибальство и убивство сугубые.

И с кончика длинного языка лились на лицо и руки девушки ядовитые слюни.

«Уходи от них», — вдруг проговорил совсем другой голос, идущий сверху и со спины. — Они врут, и ты это знаешь. Они сами маски, не более того. Ищи против них нужные слова! Какие? Первые, что выйдут из души и лягут на губы«.»

— Я вас не примерю! Я вас не надену! — крикнула лиса прямо в смоляные хари.

— Я человек и буду человеком. Зову на себя стрелы!

Дикий, утробный вой поднялся вокруг, Вихлявые трубы извергли адский жар и копоть. Миллионы раскалённых песчинок обрушились на ту, что звала, и пронзили насквозь невыносимой болью и страхом.

А потом Лидуша увидела свой лесной и еловый дом снаружи. Он стоял в зыбком облаке до самой кровли, на нижних ветках деревьев загорались и гасли новогодние искры. Что-то пёстрое лежало в густой, ненатурально прямой траве и рыжее, нанизанное на тонкую палку, а вокруг светлели пустотой очертания человеческого тела.

И шёл крупный, тёплый дождь.

«Ты сбросила маску, отказавшись надеть поверх неё другую. Выкупила своё звериное. Теперь тебе только и осталось, что выжить», — сказал благой голос.

… — В печке вспыхнуло, — говорили голоса над ней, лежащей.

— И пошло гулять по дымоходу, прожгло железку, потом сразу через пол. Хорошо, двери в каждой каморке, да жаль — раздвижные. Выскочила, только не сразу. Опять же ёлки эти.

— Предупреждай их, не предупреждай, что нельзя хвойники у дома держать — как о стенку горох, — гудел его собеседник.

— Так ёлки-иголки почти что уцелели. Одна девка обгорела с макушки до самых пяток. И дом почти, почти, почти… Голоса забубнили нечто и удалились в темноту. Тихо, тихо, тихо… Лидуша открыла глаза. Ночник у постели — тусклее раннего восхода.

— Мама.

Первое слово, которое приходит на ум, когда тебе больно, непонятно и страшно.

— Что тебе, Ли?

— Пить. Губы полопались. У меня что-то не так с кожей. С лицом.

А вдобавок по внутренней стороне бёдер течёт кое-что липкое, с душным запахом.

Край стакана касается нежных губ, сладкая вода льётся в длинные трещинки по углам рта.

— Всё так, доченька. Это ты испугалась, когда дом загорелся. Он тебе во сне приснился, как раньше те землетрясения в Алматы. Спасли дачу, не бойся, — отец поехал, только что по мобильнику звонил. Бродяги те, поджигатели, удрали, он их и догонять не стал. Шесть человек, говорит. Смешно: почему сосчитал — делать было нечего?

— Мам, я ж не видела ничего. По-настоящему, глазами.

Женщина провела ладонью по ресницам, на мгновение закрыла дочери веки:

— Врач говорит — от нервного шока растворилось. Что-то тебе почудилось такое жуткое!

— Мам, у меня ведь вообще глаз не было.

— Как это — не было? Я-то знала, что были всегда. Только глубоко внутри.

Девушка приподнялась, оглядела всю комнату: сброшенные на пол фальшивые очки. На крюке, вбитом в стену, папина парадная лаковая шляпа с узкой высокой тульей и прямыми полями — надеть в праздник. Распущенная, словно косы, узкая марля. Пара латексных перчаток в кресле: из таких, чуть надув и раскрасив, мама делала игрушки, большой палец — нос, четыре верхних — шевелюра. Ярко-красный тряпочный комок на полу… Фантомы, проникшие изо сна в явь.

— Мама, а это что?

— У тебя регулы со всего этого начались. Поздно и тяжело, я уж второй раз бельё меняю и прокладки. Ничего, обойдётся. Ты не смотри по сторонам — свет тебе пока вреден.

— Как человеку может быть вреден свет? — ответила Лидуша.

И шесть теней, что спрятались во всех углах, согласно шевельнулись.