Солдафония

— В Солдафонии не бывает краж. Благодаря военному воспитанию у нас нет воров.

— Не только воров, но и убийц, — прибавил другой генерал, командир Бригады Смерти, штурмового соединения, солдаты которого снимали часовых и сжигали врагов пламенем огнеметов.

— Любовь к родине — вот чувство, вдохновляющее всех наших людей, — сказал генерал, возглавляющий борьбу с партизанами на оккупированных территориях.

— Невозможно говорить без восхищения о том, как мои люди выполняют приказы.

В кабинет вошел офицер и, подойдя к Великому Командору, что-то шепнул ему на ухо. Великий Командор грохнул кулаком по столу и закричал:

— Ввести этого труса!

Два солдата ввели Паоло. На фоне генеральских мундиров, увешанных наградами, он выглядел в своем гражданском пиджаке так, словно попал сюда с другой планеты. На запястьях у него были наручники.

— Ты позоришь Солдафонию! — взревел Великий Командор.

— Ты паршивая овца!

На лице Паоло не дрогнул ни один мускул.

— Почему ты дезертировал?

— По трем причинам, — ответил Паоло.

— Я не хочу убивать — раз. Не хочу быть поработителем — два. Не хочу грабить — три.

Генералы позеленели от ярости. Первым, к кому дернулся дар речи, был командир Бригады Смерти.

— Преступник! — заорал он.

— Бесстыжие твои глаза! — подхватил генерал по трофеям.

— Он не любит родину! — возмутился специалист по борьбе с партизанами. Голубые глаза Паоло по-прежнему смотрели безмятежно.

— Расстрелять! — дрожа от бешенства, приказал Великий Командор.

Темной ночью в дальнем углу городского кладбища могильщик закапывал гроб из неоструганных досок. Когда в Солдафонии кто-то умирает, вернее — погибает на поле боя, его хоронят с почетным караулом, траурными знаменами, барабанной дробью, ружейным салютом. На этот раз ничего подобного не было — ведь хоронили расстрелянного дезертира. Проститься с Паоло не пустили даже родную мать.

Могильщику оставалось бросить еще несколько лопат земли, когда рядом остановилась костлявая старуха в белой рубахе до пят: она пришла с того участка кладбища, где с помпой хоронят тысячи павших, могилы которых украшены светлыми мраморными надгробиями с бронзовыми барельефами и лавровыми венками. Старуха с ненавистью вперила глубокие алчные глазницы в свежий холмик.

— Почему ты так смотришь? — дерзнул спросить могильщик.

— Он не был моим другом. Все в Солдафонии — мои друзья, а этот нет.

— Кому-кому, а тебе-то хорошо известно, что я не люблю ждать. Не знаю, что бы я делала, если бы не вечные войны. Дожидаться, пока юноши станут мужчинами и только спустя много лет — стариками? Нет уж, спасибо, я предпочитаю зеленую молодежь.

— Но теперь он твой, — сказал могильщик.

— Конечно, мой, но я не забуду его лицо за миг до расстрела. В глазах не было ненависти, он и не подумал кричать «Отомстите за меня!» или«Будьте прокляты!». Даже в последнюю секунду он не хотел мне помочь. Я обожаю Солдафонию, это мой самый любимый город, но, как говорится, в семье не без урода: Паоло и мертвый не знает ненависти, не просит, чтобы за него отомстили.

Могильщик стоял с лопатой в руках, теперь уже не нужной, не смея произнести ни слова. Ему было не по себе при виде безглазой старухи, дрожащей не то от сильного ветра, не то от страха.

— Горе мне, — продолжала она, — если кто-нибудь еще, по его примеру… Нет, я надеюсь, этого не случится. Никто не должен знать, где он зарыт. Здесь не вырастет ни один цветок! — Она топнула босой ногой, и вокруг полегла трава.

— Его могила должна остаться безымянной, так что смотри у меня, держи язык за зубами.

— Ну конечно, — пообещал перепуганный могильщик. Тень в белом скользнула прочь, и через секунду снова озирала ненасытными глазницами свои владения — бесчисленные могилы военных. Проводив ее взглядом, могильщик повернулся и весь похолодел: вокруг свежего холмика, под которым лежал Паоло, распускались цветы. А ведь Великий Командор, так же как только что Смерть, наказывал: «Ни одного цветка!» Могильщик упал на колени и принялся судорожно рвать цветы. Но не было такой силы, которая уничтожила бы это море цветов с красивыми нежными лепестками.