Славной памяти адмирала Арсения Григорьевича ГОЛОВКО, командовавшего в годы Великой Отечественной войны нашим Северным флотом Он знал уже почти десять букв, когда я военной осенью приехал впервые на одну из заполярных баз Северного флота. Десять букв! Этого было вполне достаточно, чтобы запечатлеть свое имя на торпеде — в назидание Гитлеру и всем фашистам…
Добавить в моё избранное
25 мин, 24 сек 5248
В ту же минуту из люка выпал на землю мальчишка лет восьми, худенький, остроносый, безбровый, в сбившейся на лоб огромной пилотке.
— Федька, — воскликнул Фальковский, — честное слово, Федька! Как вам это нравится?
Свистнев, крайне довольный эффектом, который произвел его маленький пассажир, весело оглядывал нас:
— Видели, кого доставил вам?
— И видеть не хочу, — пробормотал Звездин и мрачно отвернулся.
Федька поднялся с земли, отряхнул пыль с колен, одернул рукава куртки с бесконечными нашивками минеpa, связиста, артиллериста, комендора, электрика, баталера, сигнальщика.
— Здравствуйте… Это я.
— Вижу, что ты, — проговорил Фальковский.
— Они меня с собой прихватили, — продолжал Федька, мотнув головой в сторону Свистнева.
— Я попросился, они и взяли.
— Ах, Федя, Федя! — И Фальковский, отойдя в сторону, махнул рукой.
— А ты тоже хорош! — тихо проворчал Звездин, глядя на Свистнева.
— На какого шута ты его приволок? Мы парня учиться определили, а ты… — Какое там учиться… Ты погляди сам, прямо захирел малый, тоскует по морю. Он уже два раза из интерната бегал, еле отыскали его. А тут как раз я прилетел. Детали брал, запчасти. Ну и вижу, страдает мальчишка. Жалко мне его стало, да и вы тут, знаю, все соскучились по нему, по чертенку. Верно ведь?
— Ну-ну, нас хоть не жалей, пожалуйста. Одного пожалел — и хватит. Что-то больно ты жалостливый стал!
Звездин сердито поглядел на Федьку, резко повернулся и зашагал к выходу из базы. Федька растерянно посматривал на нас: должно быть, он не ожидал такой встречи. Фальковский сжалился и подошел к нему.
— Ах ты, велика Федора! — сказал он.
— Эх ты, царь Федор! И что мне с тобой делать, темно и непонятно… Ну, иди пока к Дусе, а там разберемся. Не было у бабы хлопот, так купила поросенка.
Все мы очень соскучились по Федьке. Часто по вечерам в кают-компании подплава командиры вспоминали нашего питомца: «Как там Федька наш двигает науку? Вот завтра уходим в море, надо бы ему к торпеде руку приложить…» Но сейчас неожиданное возвращение Федьки всех расстроило. Мы рассчитывали, что Федька приедет честь честью, как полагается, на каникулы и подводники будут хвастаться его школьными успехами, а он просто-напросто удрал.
На другой день Федька, как бывало, явился на базу, но его задержал у входа часовой.
— Стой, ты куда?
— На подплав. Не видишь?
— Видеть-то ясно вижу, а пропуск у тебя есть?
— Дядя, вы же меня знаете! Я Федька. Я тут с подплаву… Вы что, не признали? Это же я.
Часовой посмотрел на Федьку, как будто видел его в первый раз:
— Что-то не признаю. Был тут, правда, у нас один мальчонка. Федей звали. Такой справный, дисциплину понимал, к службе морской уважение имел. Да того мальчонку в учение откомандировали. Того знаю, того и так пропущу, без документа. А тебя, который самовольничает, — такого в первый раз вижу у нас на подплаве.
Ошеломленный Федька отошел от ворот базы, походил немножко около моря, скучного, осеннего, потом снова вернулся к часовому.
— Дяденька, вы меня только пропустите. Меня Фальковский знает, и Звездин, все!
— Не было такого приказа пускать тебя.
На Федькино счастье, пришел Фальковский.
— Скажите — я с вами, — зашептал Федька своему любимому командиру.
— Ладно, — сказал Фальковский часовому, — пропустите. Со мной.
И Федька снова очутился на знакомом дворике подплава. Все здесь было как прежде. Краснофлотцы везли на тележках торпеды. Но когда Федька по старой привычке подошел к одному из снарядов, высокий краснофлотец, который обычно любил возить Федьку верхом на торпеде, сумрачно поглядел на него и прикрикнул:
— А ну, руки прими, не трожь торпеды!
— Я же только расписаться.
— Без твоей расписки дело обойдется, — сказал краснофлотец.
— Ты сначала выучись, как писать, а то у тебя буквы на карачках ходят, над твоими буквами люди смеяться станут. Что это, мол, у них там за неграмотные на подплаве, корову с мягким знаком пишут? Ты бы вот сперва пограмотнее стал в школе, а потом бы уж расписывался. А пока что не приказано тебя к этому делу допускать. Тут война идет, серьезный разговор… А ну, ходи, не мешайся тут! Видишь, люди делом заняты. Чего стал?
А толстый механик, в эту минуту вылезший из люка крейсерской лодки Звездина, прыснул в свой замасленный кулак и крикнул громко издали, так, что слышали все, кто был на базе:
— А, дезертир явился! Сам, своей персоной! Кто же это его сюда пустил?
Целый день околачивался без дела Федька на базе подплава. С ним никто не заговорил, никто не предложил расписаться на торпедах, которые грузили на лодки, никто не остановил его, чтобы расспросить, как ему жилось в интернате, там, в беломорском городе. Его словно не замечали.
— Федька, — воскликнул Фальковский, — честное слово, Федька! Как вам это нравится?
Свистнев, крайне довольный эффектом, который произвел его маленький пассажир, весело оглядывал нас:
— Видели, кого доставил вам?
— И видеть не хочу, — пробормотал Звездин и мрачно отвернулся.
Федька поднялся с земли, отряхнул пыль с колен, одернул рукава куртки с бесконечными нашивками минеpa, связиста, артиллериста, комендора, электрика, баталера, сигнальщика.
— Здравствуйте… Это я.
— Вижу, что ты, — проговорил Фальковский.
— Они меня с собой прихватили, — продолжал Федька, мотнув головой в сторону Свистнева.
— Я попросился, они и взяли.
— Ах, Федя, Федя! — И Фальковский, отойдя в сторону, махнул рукой.
— А ты тоже хорош! — тихо проворчал Звездин, глядя на Свистнева.
— На какого шута ты его приволок? Мы парня учиться определили, а ты… — Какое там учиться… Ты погляди сам, прямо захирел малый, тоскует по морю. Он уже два раза из интерната бегал, еле отыскали его. А тут как раз я прилетел. Детали брал, запчасти. Ну и вижу, страдает мальчишка. Жалко мне его стало, да и вы тут, знаю, все соскучились по нему, по чертенку. Верно ведь?
— Ну-ну, нас хоть не жалей, пожалуйста. Одного пожалел — и хватит. Что-то больно ты жалостливый стал!
Звездин сердито поглядел на Федьку, резко повернулся и зашагал к выходу из базы. Федька растерянно посматривал на нас: должно быть, он не ожидал такой встречи. Фальковский сжалился и подошел к нему.
— Ах ты, велика Федора! — сказал он.
— Эх ты, царь Федор! И что мне с тобой делать, темно и непонятно… Ну, иди пока к Дусе, а там разберемся. Не было у бабы хлопот, так купила поросенка.
Все мы очень соскучились по Федьке. Часто по вечерам в кают-компании подплава командиры вспоминали нашего питомца: «Как там Федька наш двигает науку? Вот завтра уходим в море, надо бы ему к торпеде руку приложить…» Но сейчас неожиданное возвращение Федьки всех расстроило. Мы рассчитывали, что Федька приедет честь честью, как полагается, на каникулы и подводники будут хвастаться его школьными успехами, а он просто-напросто удрал.
На другой день Федька, как бывало, явился на базу, но его задержал у входа часовой.
— Стой, ты куда?
— На подплав. Не видишь?
— Видеть-то ясно вижу, а пропуск у тебя есть?
— Дядя, вы же меня знаете! Я Федька. Я тут с подплаву… Вы что, не признали? Это же я.
Часовой посмотрел на Федьку, как будто видел его в первый раз:
— Что-то не признаю. Был тут, правда, у нас один мальчонка. Федей звали. Такой справный, дисциплину понимал, к службе морской уважение имел. Да того мальчонку в учение откомандировали. Того знаю, того и так пропущу, без документа. А тебя, который самовольничает, — такого в первый раз вижу у нас на подплаве.
Ошеломленный Федька отошел от ворот базы, походил немножко около моря, скучного, осеннего, потом снова вернулся к часовому.
— Дяденька, вы меня только пропустите. Меня Фальковский знает, и Звездин, все!
— Не было такого приказа пускать тебя.
На Федькино счастье, пришел Фальковский.
— Скажите — я с вами, — зашептал Федька своему любимому командиру.
— Ладно, — сказал Фальковский часовому, — пропустите. Со мной.
И Федька снова очутился на знакомом дворике подплава. Все здесь было как прежде. Краснофлотцы везли на тележках торпеды. Но когда Федька по старой привычке подошел к одному из снарядов, высокий краснофлотец, который обычно любил возить Федьку верхом на торпеде, сумрачно поглядел на него и прикрикнул:
— А ну, руки прими, не трожь торпеды!
— Я же только расписаться.
— Без твоей расписки дело обойдется, — сказал краснофлотец.
— Ты сначала выучись, как писать, а то у тебя буквы на карачках ходят, над твоими буквами люди смеяться станут. Что это, мол, у них там за неграмотные на подплаве, корову с мягким знаком пишут? Ты бы вот сперва пограмотнее стал в школе, а потом бы уж расписывался. А пока что не приказано тебя к этому делу допускать. Тут война идет, серьезный разговор… А ну, ходи, не мешайся тут! Видишь, люди делом заняты. Чего стал?
А толстый механик, в эту минуту вылезший из люка крейсерской лодки Звездина, прыснул в свой замасленный кулак и крикнул громко издали, так, что слышали все, кто был на базе:
— А, дезертир явился! Сам, своей персоной! Кто же это его сюда пустил?
Целый день околачивался без дела Федька на базе подплава. С ним никто не заговорил, никто не предложил расписаться на торпедах, которые грузили на лодки, никто не остановил его, чтобы расспросить, как ему жилось в интернате, там, в беломорском городе. Его словно не замечали.
Страница 6 из 8
