Расмус сидел на своем излюбленном месте, на сухой ветке липы, и думал о самых противных вещах. Хорошо, если бы их вовсе не было на свете. Первая из них — картошка! Нет, конечно, пусть картошка будет, но только вареная да еще с соусом, который дают по воскресеньям. А той, что растет с Божьего благословения на поле, которую нужно окучивать, лучше бы не было. Фрёкен Хёк тоже лучше бы не было. Ведь это она сказала...
Добавить в моё избранное
176 мин, 7 сек 3528
— воскликнул Оскар.
— И что нам теперь делать? — спросил Расмус, рассказав Оскару про все свои приключения.
Оскар тряхнул головой и задумался.
— «Хорошо началась неделя!» — сказал тот, кого должны были повесить в понедельник. Я просто ума не приложу, как нам быть.
До чего же много зла было в мире. Они удалились от него, предпочитая одиночество. Расположились на пригорке в укромном сосняке неподалеку от городка, чтобы спокойно продумать, что делать дальше.
Расмус лег на спину в нагретую солнцем песчаную ямку и уставился на белые облака и медленно раскачивающиеся над его головой верхушки сосен. Он подумал о несчастной фру Хедберг, и по спине у него побежали мурашки. Может, она сейчас умирает, а с ней нет никого, кроме негодной служанки. А эти «двое в масках» смылись! неизвестно куда, утащив ее ожерелье.
— Давай пойдем к ленсману, — предложил он.
Оскар скорчил гримасу.
— Тогда он уж точно засадит меня в кутузку. Он решит, что я замешан в краже и на заводе в Сандё, и в доме тетушки Хедберг.
— Ну а если ты скажешь, что ни в чем не виноват?
— Ах-ах-ах! Ты думаешь, стоит мне сказать, что я невиновен, как он раскланяется со мной и позволит уйти? Как бы не так! Ты не знаешь, каково быть бродягой. Нет, к ленсману я не смею идти.
Он почесал в затылке.
— Но можно написать ему. Ты хорошо умеешь писать?
— По крайней мере, не так уж плохо, — ответил Расмус.
— Тогда накалякай несколько строчек. Я писать не мастер.
Оскар выудил из кармана жилета огрызок карандаша, вырвал из записной книжки, в которой у него были записаны песни, листок бумаги. Бумажка была неважнецкая — можно было подумать, что она побывала под дождем. Но писать на ней все-таки было можно. И Расмус под диктовку Оскара написал:
«С фру Хедберг из зеленого дому случилась беда. Пускай доктор и ленсман скарее туда спишат.»
Пишет вам друк вдов и сирот.
Чертава служанка тоже замешина«.»
Они встали с теплого песка и отправились назад, в городишко. Расмус снова прокрался за кустами бирючины к открытому окну конторы ленсмана и бросил камешек, завернутый в записку. Камешек стукнул о пол, а Расмус побежал назад, к Оскару, ожидавшему его за углом.
Они сделали все, что могли, для фру Хедберг, теперь нужно было подумать о себе самих.
— А через какое время человек умирает от голода? — спросил он.
Ему казалось, что дело идет к тому. Близился вечер, а они за весь этот несчастный день съели лишь утром по бутерброду и по карамельке.
— Придется затянуть «Невесту льва», если хотим раздобыть еду, — сказал Оскар.
— Не то чтобы я чувствовал себя певчей птичкой, но ничего не поделаешь, приходится петь.
И «Невеста льва», в самом деле, была незаменима, когда наступало время раздобыть денег на еду. Несколько часов они ходили по дворам, пели и играли. Расмус даже позабыл про злых людей и про свой голод, глядя с восторгом на пяти-и двухэровые монетки, сыпавшиеся дождем в его шапку. Людям очень нравились песни Оскара. Они охотно платили монетку-другую за удовольствие послушать о том, как лев разрывал женщин на части, про коварного изменника Альфреда, про несчастных, застреленных из револьвера и плавающих в крови.
— Случаются печальные истории, — пел Оскар. Но чем печальнее были истории, тем довольнее, по-видимому, были люди.
Они ходили от двора к двору, и при первых звуках гармошки работницы прекращали мыть в кухне посуду. Они высовывались в окна, подмигивали Оскару и с охотой давали ему по пять эре, может, еще и потому, что светило солнце, потому что вечером каждая из них собиралась встретиться со своим верным Альфредом. Даже богатые хозяйки глядели на него из-за занавесок гостиной, смеялись, подпевали ему и посылали своих детей во двор с мелочью, завернутой в обрывки газеты.
Расмус собирал деньги, сам не свой от радости. Как здорово быть бродячим музыкантом.
— Я тоже буду играть по дворам, когда вырасту, — сказал после Оскару Расмус.
— Вот как! Так тебе нравится петь?
— Нет, но мне очень нравятся деньги, — откровенно сказал Расмус.
— Ведь в приюте я был беден, как церковная крыса.
— Но не собирать же тебе из-за этого всю жизнь пятиэровые монетки! Есть ведь и другая работа, за которую платят больше.
Расмус запихал очередной урожай монет в карман Оскару.
— А мне больше всего нравятся пятиэровые, ясно тебе?
По его лицу пробежала тень. Собственно говоря, ему вовсе не хотелось думать о том, что он станет делать, когда вырастет. Ведь тогда ему придется думать и о том, что будет до этого. Что будет, когда он не сможет больше бродяжничать с Оскаром. Что станет с ним, если не найдется никого, кто захотел бы взять его к себе в дом?
Он решил не задумываться над этим, будь что будет.
— И что нам теперь делать? — спросил Расмус, рассказав Оскару про все свои приключения.
Оскар тряхнул головой и задумался.
— «Хорошо началась неделя!» — сказал тот, кого должны были повесить в понедельник. Я просто ума не приложу, как нам быть.
До чего же много зла было в мире. Они удалились от него, предпочитая одиночество. Расположились на пригорке в укромном сосняке неподалеку от городка, чтобы спокойно продумать, что делать дальше.
Расмус лег на спину в нагретую солнцем песчаную ямку и уставился на белые облака и медленно раскачивающиеся над его головой верхушки сосен. Он подумал о несчастной фру Хедберг, и по спине у него побежали мурашки. Может, она сейчас умирает, а с ней нет никого, кроме негодной служанки. А эти «двое в масках» смылись! неизвестно куда, утащив ее ожерелье.
— Давай пойдем к ленсману, — предложил он.
Оскар скорчил гримасу.
— Тогда он уж точно засадит меня в кутузку. Он решит, что я замешан в краже и на заводе в Сандё, и в доме тетушки Хедберг.
— Ну а если ты скажешь, что ни в чем не виноват?
— Ах-ах-ах! Ты думаешь, стоит мне сказать, что я невиновен, как он раскланяется со мной и позволит уйти? Как бы не так! Ты не знаешь, каково быть бродягой. Нет, к ленсману я не смею идти.
Он почесал в затылке.
— Но можно написать ему. Ты хорошо умеешь писать?
— По крайней мере, не так уж плохо, — ответил Расмус.
— Тогда накалякай несколько строчек. Я писать не мастер.
Оскар выудил из кармана жилета огрызок карандаша, вырвал из записной книжки, в которой у него были записаны песни, листок бумаги. Бумажка была неважнецкая — можно было подумать, что она побывала под дождем. Но писать на ней все-таки было можно. И Расмус под диктовку Оскара написал:
«С фру Хедберг из зеленого дому случилась беда. Пускай доктор и ленсман скарее туда спишат.»
Пишет вам друк вдов и сирот.
Чертава служанка тоже замешина«.»
Они встали с теплого песка и отправились назад, в городишко. Расмус снова прокрался за кустами бирючины к открытому окну конторы ленсмана и бросил камешек, завернутый в записку. Камешек стукнул о пол, а Расмус побежал назад, к Оскару, ожидавшему его за углом.
Они сделали все, что могли, для фру Хедберг, теперь нужно было подумать о себе самих.
— А через какое время человек умирает от голода? — спросил он.
Ему казалось, что дело идет к тому. Близился вечер, а они за весь этот несчастный день съели лишь утром по бутерброду и по карамельке.
— Придется затянуть «Невесту льва», если хотим раздобыть еду, — сказал Оскар.
— Не то чтобы я чувствовал себя певчей птичкой, но ничего не поделаешь, приходится петь.
И «Невеста льва», в самом деле, была незаменима, когда наступало время раздобыть денег на еду. Несколько часов они ходили по дворам, пели и играли. Расмус даже позабыл про злых людей и про свой голод, глядя с восторгом на пяти-и двухэровые монетки, сыпавшиеся дождем в его шапку. Людям очень нравились песни Оскара. Они охотно платили монетку-другую за удовольствие послушать о том, как лев разрывал женщин на части, про коварного изменника Альфреда, про несчастных, застреленных из револьвера и плавающих в крови.
— Случаются печальные истории, — пел Оскар. Но чем печальнее были истории, тем довольнее, по-видимому, были люди.
Они ходили от двора к двору, и при первых звуках гармошки работницы прекращали мыть в кухне посуду. Они высовывались в окна, подмигивали Оскару и с охотой давали ему по пять эре, может, еще и потому, что светило солнце, потому что вечером каждая из них собиралась встретиться со своим верным Альфредом. Даже богатые хозяйки глядели на него из-за занавесок гостиной, смеялись, подпевали ему и посылали своих детей во двор с мелочью, завернутой в обрывки газеты.
Расмус собирал деньги, сам не свой от радости. Как здорово быть бродячим музыкантом.
— Я тоже буду играть по дворам, когда вырасту, — сказал после Оскару Расмус.
— Вот как! Так тебе нравится петь?
— Нет, но мне очень нравятся деньги, — откровенно сказал Расмус.
— Ведь в приюте я был беден, как церковная крыса.
— Но не собирать же тебе из-за этого всю жизнь пятиэровые монетки! Есть ведь и другая работа, за которую платят больше.
Расмус запихал очередной урожай монет в карман Оскару.
— А мне больше всего нравятся пятиэровые, ясно тебе?
По его лицу пробежала тень. Собственно говоря, ему вовсе не хотелось думать о том, что он станет делать, когда вырастет. Ведь тогда ему придется думать и о том, что будет до этого. Что будет, когда он не сможет больше бродяжничать с Оскаром. Что станет с ним, если не найдется никого, кто захотел бы взять его к себе в дом?
Он решил не задумываться над этим, будь что будет.
Страница 23 из 48
