Во всей Леннеберге, во всем Смоланде, во всей Швеции и, кто знает, может, на всем свете никогда не было большего проказника, чем Эмиль, который в прежние времена жил на хуторе Каттхульт близ Леннеберги, в провинции Смоланд. И подумать только! Ведь именно он, когда вырос, стал председателем муниципалитета…
Добавить в моё избранное
113 мин, 44 сек 18125
Она плохо видела и достала из сумки увеличительное стекло. Такого Эмиль никогда раньше не видел и очень им заинтересовался.
— Можешь взять стекло и посмотреть, если хочешь, — простодушно разрешила пасторша.
Она, вероятно, не знала, что Эмиль способен использовать для своих проказ любые предметы, и увеличительное стекло не было исключением. Эмиль быстренько понял, что его можно использовать как зажигательное стекло, если держать так, чтобы солнечные лучи собирались в одной точке. И он стал оглядываться в поисках чего-нибудь легко воспламеняющегося, чего-нибудь, что можно было бы поджечь. Пасторша, горделиво и безмятежно подняв голову и ни о чем не подозревая, спокойно болтала с его мамой. Пышные страусовые перья на ее изящной шляпке, пожалуй, сразу вспыхнут… И Эмиль попробовал их поджечь — вовсе не потому, что надеялся на удачу, а потому, что просто решил попытаться. Иначе ничего на свете не узнаешь.
Результат его опытов описан в синей тетради:
«Вдруг запахло паленым, и перья пастарши задымились. Понятно, что загареться они не могут, а только пахнут паленым. А я-то думала, что типерь, когда Эмиль стал членом Общества трезвости, он исправится. Как бы ни так! Этот гаспадин, член Общества трезвости, как миленький просидел остаток дня в столярке. Вот как было дело». А двадцать пятого августа Эмиль пошел в школу. Если жители Леннеберги думали, что он там опозорится, то они просчитались. Учительница, вероятно, была первой, кто начал подозревать, что на ближайшей к окну скамейке сидит будущий председатель муниципалитета. Потому что… слушай и удивляйся: Эмиль стал лучшим учеником в классе! Он уже умел читать и даже немножко писать, а считать он выучился быстрее всех. Без небольших проделок тут, конечно, тоже не обошлось, но они были такие, что учительница могла их вынести… Да, правда, однажды он умудрился поцеловать учительницу прямо в губы. И об этом долго судачили в Леннеберге.
Дело было так. Эмиль стоял у черной классной доски и решал очень трудную задачу: «74-7=?», а когда он с ней справился и сказал «Четырнадцать», учительница похвалила его:
— Молодец, Эмиль, можешь сесть на место.
Так он и сделал, но мимоходом подошел к учительнице, восседавшей на кафедре, и крепко поцеловал ее. Ничего подобного с ней никогда прежде не случалось. Покраснев, она заикаясь спросила:
— Почему… почему ты это сделал, Эмиль?
— Наверное, я это сделал по доброте душевной.
И слова эти стали в Леннеберге поговоркой. «Наверное, я это сделал по доброте душевной», — сказал мальчишка из Каттхульта, поцеловав учительницу«, — говорили леннебержцы, а может, и сейчас еще так говорят. Кто знает!»
На переменке к Эмилю подошел один из мальчиков постарше и хотел было подразнить его.
— Это ты поцеловал учительницу? — спросил он, презрительно усмехнувшись.
— Да, — подтвердил Эмиль.
— Думаешь, мне слабо еще раз?
Но он этого не сделал. Такое случилось только один раз и никогда больше не повторялось. И нельзя сказать, чтобы учительница сердилась на Эмиля за этот поцелуй, скорее наоборот.
Эмиль вообще многое делал по доброте душевной. Во время перерыва на завтрак он обычно бегал в богадельню и читал «Смоландский вестник» дедушке Альфреда — Дурню-Юкке — и другим беднякам. Так что не думай, в Эмиле было немало и хорошего!
«Лучшая минута за весь день — это когда приходит Эмиль» — так думали все в богадельне: и Юкке, и Кубышка, и Калле-Лопата, и все другие несчастные бедняки. Юкке, может, и не очень все понимал, потому что, когда Эмиль читал ему, что в будущую субботу в городском отеле в Экеше состоится большой бал, Юкке молитвенно складывал руки и говорил:
— Аминь, аминь, да свершится воля твоя!
Но главное — это то, что Юкке и все другие любили слушать, как Эмиль читает. Не любила его чтения только Командорша. Когда приходил Эмиль, она запиралась в своей каморке на чердаке. И все потому, что однажды ей довелось сидеть в волчьей яме, которую вырыл Эмиль, и этого она не могла забыть.
Но ты, быть может, немножко беспокоишься, что с тех пор, как Эмиль пошел в школу, у него не оставалось времени на его проделки. Можешь быть совершенно спокоен! Видишь ли, когда Эмиль был маленький, занятия в школе бывали лишь через день. Вот счастливчик-то!
— Ну, чем ты теперь занимаешься? — спросил однажды дед Альфреда, старый Юкке, Эмиля, когда тот пришел читать ему газету.
Эмиль, немножко подумав, откровенно признался:
— Один день я озорничаю, а другой хожу в школу.
Быстро приближалась осень, все более пасмурными и мрачными становились дни в Каттхульте, во всей Леннеберге и во всем Смоланде.
— Ух, ну и стужа! — говорила Лина, когда в пять утра ей приходилось вставать и в темноте брести на скотный двор. У нее, конечно, был фонарь, чтобы освещать дорогу, но свет его казался таким одиноким и жалким среди всей этой серости.
— Можешь взять стекло и посмотреть, если хочешь, — простодушно разрешила пасторша.
Она, вероятно, не знала, что Эмиль способен использовать для своих проказ любые предметы, и увеличительное стекло не было исключением. Эмиль быстренько понял, что его можно использовать как зажигательное стекло, если держать так, чтобы солнечные лучи собирались в одной точке. И он стал оглядываться в поисках чего-нибудь легко воспламеняющегося, чего-нибудь, что можно было бы поджечь. Пасторша, горделиво и безмятежно подняв голову и ни о чем не подозревая, спокойно болтала с его мамой. Пышные страусовые перья на ее изящной шляпке, пожалуй, сразу вспыхнут… И Эмиль попробовал их поджечь — вовсе не потому, что надеялся на удачу, а потому, что просто решил попытаться. Иначе ничего на свете не узнаешь.
Результат его опытов описан в синей тетради:
«Вдруг запахло паленым, и перья пастарши задымились. Понятно, что загареться они не могут, а только пахнут паленым. А я-то думала, что типерь, когда Эмиль стал членом Общества трезвости, он исправится. Как бы ни так! Этот гаспадин, член Общества трезвости, как миленький просидел остаток дня в столярке. Вот как было дело». А двадцать пятого августа Эмиль пошел в школу. Если жители Леннеберги думали, что он там опозорится, то они просчитались. Учительница, вероятно, была первой, кто начал подозревать, что на ближайшей к окну скамейке сидит будущий председатель муниципалитета. Потому что… слушай и удивляйся: Эмиль стал лучшим учеником в классе! Он уже умел читать и даже немножко писать, а считать он выучился быстрее всех. Без небольших проделок тут, конечно, тоже не обошлось, но они были такие, что учительница могла их вынести… Да, правда, однажды он умудрился поцеловать учительницу прямо в губы. И об этом долго судачили в Леннеберге.
Дело было так. Эмиль стоял у черной классной доски и решал очень трудную задачу: «74-7=?», а когда он с ней справился и сказал «Четырнадцать», учительница похвалила его:
— Молодец, Эмиль, можешь сесть на место.
Так он и сделал, но мимоходом подошел к учительнице, восседавшей на кафедре, и крепко поцеловал ее. Ничего подобного с ней никогда прежде не случалось. Покраснев, она заикаясь спросила:
— Почему… почему ты это сделал, Эмиль?
— Наверное, я это сделал по доброте душевной.
И слова эти стали в Леннеберге поговоркой. «Наверное, я это сделал по доброте душевной», — сказал мальчишка из Каттхульта, поцеловав учительницу«, — говорили леннебержцы, а может, и сейчас еще так говорят. Кто знает!»
На переменке к Эмилю подошел один из мальчиков постарше и хотел было подразнить его.
— Это ты поцеловал учительницу? — спросил он, презрительно усмехнувшись.
— Да, — подтвердил Эмиль.
— Думаешь, мне слабо еще раз?
Но он этого не сделал. Такое случилось только один раз и никогда больше не повторялось. И нельзя сказать, чтобы учительница сердилась на Эмиля за этот поцелуй, скорее наоборот.
Эмиль вообще многое делал по доброте душевной. Во время перерыва на завтрак он обычно бегал в богадельню и читал «Смоландский вестник» дедушке Альфреда — Дурню-Юкке — и другим беднякам. Так что не думай, в Эмиле было немало и хорошего!
«Лучшая минута за весь день — это когда приходит Эмиль» — так думали все в богадельне: и Юкке, и Кубышка, и Калле-Лопата, и все другие несчастные бедняки. Юкке, может, и не очень все понимал, потому что, когда Эмиль читал ему, что в будущую субботу в городском отеле в Экеше состоится большой бал, Юкке молитвенно складывал руки и говорил:
— Аминь, аминь, да свершится воля твоя!
Но главное — это то, что Юкке и все другие любили слушать, как Эмиль читает. Не любила его чтения только Командорша. Когда приходил Эмиль, она запиралась в своей каморке на чердаке. И все потому, что однажды ей довелось сидеть в волчьей яме, которую вырыл Эмиль, и этого она не могла забыть.
Но ты, быть может, немножко беспокоишься, что с тех пор, как Эмиль пошел в школу, у него не оставалось времени на его проделки. Можешь быть совершенно спокоен! Видишь ли, когда Эмиль был маленький, занятия в школе бывали лишь через день. Вот счастливчик-то!
— Ну, чем ты теперь занимаешься? — спросил однажды дед Альфреда, старый Юкке, Эмиля, когда тот пришел читать ему газету.
Эмиль, немножко подумав, откровенно признался:
— Один день я озорничаю, а другой хожу в школу.
Быстро приближалась осень, все более пасмурными и мрачными становились дни в Каттхульте, во всей Леннеберге и во всем Смоланде.
— Ух, ну и стужа! — говорила Лина, когда в пять утра ей приходилось вставать и в темноте брести на скотный двор. У нее, конечно, был фонарь, чтобы освещать дорогу, но свет его казался таким одиноким и жалким среди всей этой серости.
Страница 21 из 31
