Во всей Леннеберге, во всем Смоланде, во всей Швеции и, кто знает, может, на всем свете никогда не было большего проказника, чем Эмиль, который в прежние времена жил на хуторе Каттхульт близ Леннеберги, в провинции Смоланд. И подумать только! Ведь именно он, когда вырос, стал председателем муниципалитета…
Добавить в моё избранное
113 мин, 44 сек 18130
— Можешь спать вместе с Линой в кухне на диване.
— Да, но будь добра, лежи тихонько, как дохлый поросенок, потому что я боюсь щекотки, — попросила Лина старушку.
За ужином Альфред пожаловался на свой палец.
— Болит! — сказал он.
Мама Эмиля размотала тряпицу, желая посмотреть, что с пальцем и почему он не зажил.
Зрелище, которое представилось ее глазам, было не из отрадных: рана не затянулась, палец покраснел, нагноился и распух. А от пальца к запястью шли короткие красные полоски.
У Кресы-Майи загорелись глаза.
— Заражение крови, — сказала она.
— Опасное дело.
Мама Эмиля наложила на руку Альфреда повязку, смоченную раствором сулемы.
— Если до утра не станет легче, лучше тебе съездить к доктору в Марианнелунд, — сказала она.
Никто не припомнит такого снегопада и такой бури, какая бушевала в ту ночь над Смоландом. И когда наутро обитатели Каттхульта проснулись, весь хутор, казалось, утопал в огромном мягком белом сугробе. А буря не утихала. Шел снег и дул ветер, так что на двор носа было не высунуть; в трубе завывала вьюга: «У-у, у-у!» Никто никогда ничего подобного не видывал и не слыхивал!
— Придется Альфреду целый день разгребать снег, — сказала Лина.
— А может, и не надо этого делать — все равно зря.
Но Альфред не убирал снег в тот день. Его место за столом пустовало, и о нем не было ни слуху ни духу. Эмиль забеспокоился. Надев кепчонку и теплое сермяжное пальтишко, он собрался выйти. Мальчик разгреб снег у кухонных дверей и быстро проложил себе дорогу к людской, которая находилась бок о бок со столярной.
Лина увидела Эмиля через кухонное окно и приветливо кивнула головой.
— Хорошо, Эмиль, ты сделал, что расчистил дорожку, — сказала она.
— Теперь можешь быстро добежать до столярки. Ведь никто не знает, когда тебе снова придется там сидеть.
Глупая Лина, она не понимала, что Эмиль пробирался к Альфреду!
В людской было холодно, когда туда вошел Эмиль: Альфред не затопил печь. Он лежал на своем деревянном диване и не хотел вставать. Есть он тоже не хотел. Он сказал, что вроде не голоден. Тут Эмиль еще больше забеспокоился. Уж если Альфред не хочет есть, значит, стряслось что-то серьезное.
Эмиль принес дрова и затопил печь, а потом побежал за мамой. Она тут же пришла; собственно говоря, пришли все — и папа, и Лина, и КресаМайя, и маленькая Ида, потому что теперь все всполошились.
Бедный Альфред, он лежал и моргал глазами. Он был горячий, как печка, и все равно его знобило. Красные полосы на руке продвинулись далеко, почти к плечу, — страшно было смотреть.
Креса-Майя озабоченно покачала головой:
— Как дойдут они до сердца, эти полоски, тогда конец, тогда он помрет.
— Тише, — приказала мама Эмиля, но не такто легко было утихомирить Кресу-Майю. Она знала по меньшей мере полдюжины людей в одном только Леннебергском приходе, которые умерли от заражения крови, и добросовестно их перечислила.
— Но это вовсе не значит, что мы должны сидеть сложа руки, — добавила она.
Она думала, что Альфреду полегчает, если взять клок его волос и лоскут рубашки и зарыть их в полночь к северу от дома, а потом прочитать какое-нибудь хорошее заклинание. Она знала только одно:
— Тьфу и еще раз тьфу, пришло от сатаны — к сатане и уйди, да будет так, тьфу и еще раз тьфу!
Но папа Эмиля сказал, что вполне достаточно того заклинания, вернее, ругательства, которое произнес Альфред, когда порезал большой палец. И если Кресе-Майе нужно что-нибудь зарыть к северу от дома в такую погоду, среди ночи, то пусть она делает это сама.
Креса-Майя зловеще покачала головой:
— Да уж будь что будет, ох-ох-ох!
Эмиль пришел в бешенство:
— Что это за бабье хныканье! Альфред скоро поправится, понятно тебе?
Тут Креса-Майя пошла на попятный:
— Ну да, миленький Эмиль, он поправится, конечно, поправится! — И она похлопала Альфреда по плечу, громогласно подтвердив: — Конечно, ты поправишься, Альфред, уж я-то знаю! — Но тут же, взглянув на дверь людской, она пробормотала про себя: — Хотя непонятно, как они смогут протащить гроб через такую узкую дверь!
Услыхав это, Эмиль заплакал. В страхе он схватил отца за рукав пальто:
— Мы должны отвезти Альфреда к доктору в Марианнелунд, как сказала мама.
Тут мама и папа Эмиля как-то странно поглядели друг на друга. Они знали, что в такой день ни за что на свете нельзя было попасть в Марианнелунд. Они были совершенно беспомощны, но признаться в этом Эмилю, да еще когда он стоял рядом с ними такой убитый, было тяжело. Ведь и папе с мамой очень хотелось помочь Альфреду, да только они не знали как. И что ответить Эмилю, они тоже не знали. Папа, не вымолвив ни слова, вышел из людской. Но Эмиль не сдавался.
— Да, но будь добра, лежи тихонько, как дохлый поросенок, потому что я боюсь щекотки, — попросила Лина старушку.
За ужином Альфред пожаловался на свой палец.
— Болит! — сказал он.
Мама Эмиля размотала тряпицу, желая посмотреть, что с пальцем и почему он не зажил.
Зрелище, которое представилось ее глазам, было не из отрадных: рана не затянулась, палец покраснел, нагноился и распух. А от пальца к запястью шли короткие красные полоски.
У Кресы-Майи загорелись глаза.
— Заражение крови, — сказала она.
— Опасное дело.
Мама Эмиля наложила на руку Альфреда повязку, смоченную раствором сулемы.
— Если до утра не станет легче, лучше тебе съездить к доктору в Марианнелунд, — сказала она.
Никто не припомнит такого снегопада и такой бури, какая бушевала в ту ночь над Смоландом. И когда наутро обитатели Каттхульта проснулись, весь хутор, казалось, утопал в огромном мягком белом сугробе. А буря не утихала. Шел снег и дул ветер, так что на двор носа было не высунуть; в трубе завывала вьюга: «У-у, у-у!» Никто никогда ничего подобного не видывал и не слыхивал!
— Придется Альфреду целый день разгребать снег, — сказала Лина.
— А может, и не надо этого делать — все равно зря.
Но Альфред не убирал снег в тот день. Его место за столом пустовало, и о нем не было ни слуху ни духу. Эмиль забеспокоился. Надев кепчонку и теплое сермяжное пальтишко, он собрался выйти. Мальчик разгреб снег у кухонных дверей и быстро проложил себе дорогу к людской, которая находилась бок о бок со столярной.
Лина увидела Эмиля через кухонное окно и приветливо кивнула головой.
— Хорошо, Эмиль, ты сделал, что расчистил дорожку, — сказала она.
— Теперь можешь быстро добежать до столярки. Ведь никто не знает, когда тебе снова придется там сидеть.
Глупая Лина, она не понимала, что Эмиль пробирался к Альфреду!
В людской было холодно, когда туда вошел Эмиль: Альфред не затопил печь. Он лежал на своем деревянном диване и не хотел вставать. Есть он тоже не хотел. Он сказал, что вроде не голоден. Тут Эмиль еще больше забеспокоился. Уж если Альфред не хочет есть, значит, стряслось что-то серьезное.
Эмиль принес дрова и затопил печь, а потом побежал за мамой. Она тут же пришла; собственно говоря, пришли все — и папа, и Лина, и КресаМайя, и маленькая Ида, потому что теперь все всполошились.
Бедный Альфред, он лежал и моргал глазами. Он был горячий, как печка, и все равно его знобило. Красные полосы на руке продвинулись далеко, почти к плечу, — страшно было смотреть.
Креса-Майя озабоченно покачала головой:
— Как дойдут они до сердца, эти полоски, тогда конец, тогда он помрет.
— Тише, — приказала мама Эмиля, но не такто легко было утихомирить Кресу-Майю. Она знала по меньшей мере полдюжины людей в одном только Леннебергском приходе, которые умерли от заражения крови, и добросовестно их перечислила.
— Но это вовсе не значит, что мы должны сидеть сложа руки, — добавила она.
Она думала, что Альфреду полегчает, если взять клок его волос и лоскут рубашки и зарыть их в полночь к северу от дома, а потом прочитать какое-нибудь хорошее заклинание. Она знала только одно:
— Тьфу и еще раз тьфу, пришло от сатаны — к сатане и уйди, да будет так, тьфу и еще раз тьфу!
Но папа Эмиля сказал, что вполне достаточно того заклинания, вернее, ругательства, которое произнес Альфред, когда порезал большой палец. И если Кресе-Майе нужно что-нибудь зарыть к северу от дома в такую погоду, среди ночи, то пусть она делает это сама.
Креса-Майя зловеще покачала головой:
— Да уж будь что будет, ох-ох-ох!
Эмиль пришел в бешенство:
— Что это за бабье хныканье! Альфред скоро поправится, понятно тебе?
Тут Креса-Майя пошла на попятный:
— Ну да, миленький Эмиль, он поправится, конечно, поправится! — И она похлопала Альфреда по плечу, громогласно подтвердив: — Конечно, ты поправишься, Альфред, уж я-то знаю! — Но тут же, взглянув на дверь людской, она пробормотала про себя: — Хотя непонятно, как они смогут протащить гроб через такую узкую дверь!
Услыхав это, Эмиль заплакал. В страхе он схватил отца за рукав пальто:
— Мы должны отвезти Альфреда к доктору в Марианнелунд, как сказала мама.
Тут мама и папа Эмиля как-то странно поглядели друг на друга. Они знали, что в такой день ни за что на свете нельзя было попасть в Марианнелунд. Они были совершенно беспомощны, но признаться в этом Эмилю, да еще когда он стоял рядом с ними такой убитый, было тяжело. Ведь и папе с мамой очень хотелось помочь Альфреду, да только они не знали как. И что ответить Эмилю, они тоже не знали. Папа, не вымолвив ни слова, вышел из людской. Но Эмиль не сдавался.
Страница 26 из 31
