Мира восторг беспредельный Сердцу певучему дан… А. Блок.
Добавить в моё избранное
36 мин, 26 сек 4973
Просто тут, в саду, вас всегда можно с крыльца позвать, а дальше — настоящий лес, там вас и не докличешься. Да ещё и заблудитесь с непривычки-то.
— Теперь вот здесь смотрите, — сказал дядя Миша, поворачиваясь и широко обводя рукой поля, деревушку среди них.
— Это наш колхоз, речка Змейка, она ещё подо льдом. В неё наш ручеёк Робейка впадает — вон как весело бежит. А Змейка впадает вон в то большое озеро. Мы летом как-нибудь поедем туда рыбу ловить.
За деревней и пегими полями было громадное белое пятно, кой-где только на нём поблёскивал лёд.
— Ну, поехали дальше — на станцию Глухариную.
— Почему Глухариная? — спросила Маша, храбро поднимаясь со ступеньки на ступеньку.
— Глухарь-то, правда, птица наземная, — говорил дядя Миша, шагая вслед за детьми.
— Обыкновенно в полдерева летает. Но бывает взлетит на такую высоту — еле-еле дробью с земли достанешь — и дует прямиком, куда ему надо. С такой высоты ему уже всё видно — где болото моховое, где осинник.
И правда, со второй площадки раскрылся перед детьми широкий кругозор. За лесом — болото, потом опять лес, вырубка с отдельными, как колья торчащими, прямыми соснами, с кучкой голых деревьев на пригорке.
— На пригорке осинник, — сказал дядя Миша.
— Громадные старые деревья, а отсюда кажется — прутики. Осенью туда слетаются чёрные мошники-глухари — щипать в вечерней тишине дрожащий на длинных корешках осиновый лист. На болоте глухари едят клюкву, на вырубках — ягоды шиповника, малинку, бруснику.
— Там за вырубкой и живёт шатун? — спросила Маша.
— Нет, людоедова царства отсюда ещё не видно. Летим на следующую станцию — на Коршунову. Оттуда покажу.
Здорово страшно было влезать на третью лесенку. Сашка не смел оглядываться. Смотрел вверх только и удивлялся, что белые острова облаков, медленно проплывающие в небе, нисколько не стали ближе.
Долез до площадки и совсем оробел: сам стал маленьким, точно птичка, а всё кругом отодвинулось так далеко. И так много пустоты было вокруг.
Маша влезла за Сашкой, прижалась к нему и схватила за руку, Маша дрожала.
— Коршун да ворон высоко парят, — продолжал, ничего не замечая, дядя Миша.
— Глаза у них замечательные: каждую зверюшку с такой высоты видят. Заметит где-нибудь дохлятинку ворон, сейчас крылья подберёт — и вниз. А за ним другие вороны и коршуны издали следят. Как увидят, что братишка нырнул, сейчас к нему со всех сторон слетаются. Прямо диву даёшься, как живо все они собираются на падаль. А вон дальний-то лес: это и есть Глушь, царство шатуна. Вон там Ванюшкина изба чуть белеется, видите?
Дальний лес казался совсем чёрным. Детям стало ещё страшней. Они не видели, где белеется Ванюшкина изба, но не просили им показать.
— А за Глушью, — говорил дядя Миша, — виднеется увал — словно бы обрыв береговой. С четвёртой площадки и с другой стороны увидите такой же. Весь Зелёный Дол между такими возвышенностями, оттого так и называется: дол, долина. Тут и в самом деле, верно, долина какой-то древней ледниковой реки, лет, может быть, с миллион, как она высохла. А вот с этой стороны… — Миша, Миша! — слабо донесся вдруг чей-то голос снизу.
— Ты куда их? Голова закру… — конец слова отнесло ветром.
Сашка взглянул вниз и увидел у крыльца плоского длинного домика странно коротенькую фигурку тёти Кили.
— В самом деле! — всполошился дядя Миша.
— Я же хотел вас только до второй площадки. Страшно вам?
Дети ничего не ответили. Да и не надо было: стоило только взглянуть на их белые лица и большие глаза, чтобы понять, как им нехорошо. Дядя Миша взглянул и сам чуть не больше их перепугался.
— Ах я ворона! — выругал он себя.
— Как же это я… Ну, ничего! Смелей, ребятишки. Сейчас доставлю вас в лучшем виде на землю.
Он задом спустился на две ступеньки ниже площадки, левой рукой взялся за её край, а правой сгрёб сразу и Сашку и Машу и мягко прижал их к своей широкой груди:
— Не больно?
Нет, им нисколько не было больно. Они только немножко поворочались, чтобы устроиться поудобнее, — и им стало совсем спокойно.
Тогда дядя Миша стал осторожно переставлять ноги со ступеньки на ступеньку, свободной рукой придерживаясь за верхние ступеньки.
Хорошо было очутиться опять на земле, где так привычно и совсем не страшно падать, потому что очень-то глубоко и не упадёшь.
Тётя Киля коршуном налетела на дядю Мишу и долго ругала его за детей. Дядя Миша только смущённо разводил руками и бормотал, что он увлёкся, совсем забыл… Но когда пошли к дому, Сашка слышал, как он тихонько сказал тёте Киле:
— Ничего, Килечка, зато теперь ты можешь быть уверена, что дети не будут лазать одни на вышку и не свернут себе шеи.
«Не очень-то дядя Миша умеет говорить шёпотом своим медвежьим рявкалом!» — подумал Сашка.
— Теперь вот здесь смотрите, — сказал дядя Миша, поворачиваясь и широко обводя рукой поля, деревушку среди них.
— Это наш колхоз, речка Змейка, она ещё подо льдом. В неё наш ручеёк Робейка впадает — вон как весело бежит. А Змейка впадает вон в то большое озеро. Мы летом как-нибудь поедем туда рыбу ловить.
За деревней и пегими полями было громадное белое пятно, кой-где только на нём поблёскивал лёд.
— Ну, поехали дальше — на станцию Глухариную.
— Почему Глухариная? — спросила Маша, храбро поднимаясь со ступеньки на ступеньку.
— Глухарь-то, правда, птица наземная, — говорил дядя Миша, шагая вслед за детьми.
— Обыкновенно в полдерева летает. Но бывает взлетит на такую высоту — еле-еле дробью с земли достанешь — и дует прямиком, куда ему надо. С такой высоты ему уже всё видно — где болото моховое, где осинник.
И правда, со второй площадки раскрылся перед детьми широкий кругозор. За лесом — болото, потом опять лес, вырубка с отдельными, как колья торчащими, прямыми соснами, с кучкой голых деревьев на пригорке.
— На пригорке осинник, — сказал дядя Миша.
— Громадные старые деревья, а отсюда кажется — прутики. Осенью туда слетаются чёрные мошники-глухари — щипать в вечерней тишине дрожащий на длинных корешках осиновый лист. На болоте глухари едят клюкву, на вырубках — ягоды шиповника, малинку, бруснику.
— Там за вырубкой и живёт шатун? — спросила Маша.
— Нет, людоедова царства отсюда ещё не видно. Летим на следующую станцию — на Коршунову. Оттуда покажу.
Здорово страшно было влезать на третью лесенку. Сашка не смел оглядываться. Смотрел вверх только и удивлялся, что белые острова облаков, медленно проплывающие в небе, нисколько не стали ближе.
Долез до площадки и совсем оробел: сам стал маленьким, точно птичка, а всё кругом отодвинулось так далеко. И так много пустоты было вокруг.
Маша влезла за Сашкой, прижалась к нему и схватила за руку, Маша дрожала.
— Коршун да ворон высоко парят, — продолжал, ничего не замечая, дядя Миша.
— Глаза у них замечательные: каждую зверюшку с такой высоты видят. Заметит где-нибудь дохлятинку ворон, сейчас крылья подберёт — и вниз. А за ним другие вороны и коршуны издали следят. Как увидят, что братишка нырнул, сейчас к нему со всех сторон слетаются. Прямо диву даёшься, как живо все они собираются на падаль. А вон дальний-то лес: это и есть Глушь, царство шатуна. Вон там Ванюшкина изба чуть белеется, видите?
Дальний лес казался совсем чёрным. Детям стало ещё страшней. Они не видели, где белеется Ванюшкина изба, но не просили им показать.
— А за Глушью, — говорил дядя Миша, — виднеется увал — словно бы обрыв береговой. С четвёртой площадки и с другой стороны увидите такой же. Весь Зелёный Дол между такими возвышенностями, оттого так и называется: дол, долина. Тут и в самом деле, верно, долина какой-то древней ледниковой реки, лет, может быть, с миллион, как она высохла. А вот с этой стороны… — Миша, Миша! — слабо донесся вдруг чей-то голос снизу.
— Ты куда их? Голова закру… — конец слова отнесло ветром.
Сашка взглянул вниз и увидел у крыльца плоского длинного домика странно коротенькую фигурку тёти Кили.
— В самом деле! — всполошился дядя Миша.
— Я же хотел вас только до второй площадки. Страшно вам?
Дети ничего не ответили. Да и не надо было: стоило только взглянуть на их белые лица и большие глаза, чтобы понять, как им нехорошо. Дядя Миша взглянул и сам чуть не больше их перепугался.
— Ах я ворона! — выругал он себя.
— Как же это я… Ну, ничего! Смелей, ребятишки. Сейчас доставлю вас в лучшем виде на землю.
Он задом спустился на две ступеньки ниже площадки, левой рукой взялся за её край, а правой сгрёб сразу и Сашку и Машу и мягко прижал их к своей широкой груди:
— Не больно?
Нет, им нисколько не было больно. Они только немножко поворочались, чтобы устроиться поудобнее, — и им стало совсем спокойно.
Тогда дядя Миша стал осторожно переставлять ноги со ступеньки на ступеньку, свободной рукой придерживаясь за верхние ступеньки.
Хорошо было очутиться опять на земле, где так привычно и совсем не страшно падать, потому что очень-то глубоко и не упадёшь.
Тётя Киля коршуном налетела на дядю Мишу и долго ругала его за детей. Дядя Миша только смущённо разводил руками и бормотал, что он увлёкся, совсем забыл… Но когда пошли к дому, Сашка слышал, как он тихонько сказал тёте Киле:
— Ничего, Килечка, зато теперь ты можешь быть уверена, что дети не будут лазать одни на вышку и не свернут себе шеи.
«Не очень-то дядя Миша умеет говорить шёпотом своим медвежьим рявкалом!» — подумал Сашка.
Страница 10 из 11
