Мира восторг беспредельный Сердцу певучему дан… А. Блок.
Добавить в моё избранное
36 мин, 26 сек 4968
Дядя Миша пришёл, я и спрашиваю: «Где это у вас столько часиков?» А дядя Миша говорит:«Это не часики, это стенные жихарки. Так и называются: часовщики».
— Вот бы подглядеть, какие они, — говорит Сашка.
— Тут у них везде жихарки. А в городе нет.
— Тут везде, — соглашается Маша. (Какая она добрая стала! Совсем как мама… ) — Ну, вставай. Наверное, уже поздно: тётя Киля и дядя Миша давно встали.
Пока Сашка натягивает рубаху, Маша открывает белые занавески на окне.
Солнце хлынуло в комнату такое яркое, что больно глазам. И виден лес за окном — совсем рядом! Стеной стоит лес.
— Смотри, какой смешной носатик, — говорит Маша.
В углу висит на верёвке желтый глиняный горшок с носиком, под ним на табуретке — таз.
— Одной рукой наклони, другой мойся.
Сашка подходит и решительно схватывает горшок за нос. Сейчас же из носика вылетает струйка — и ужасно холодная вода змейкой скользит Сашке за шиворот. Сашка с визгом отскакивает, горшок качается и брызжет с перепугу во все стороны.
Маша хохочет, хохочет и Сашка.
Горшок — совсем как живой — тычется носом в разные стороны и понемножку успокаивается.
Дверь распахивается, в комнату влетает тётя Киля:
— Саша! Босиком!
Сашка испуганным мышонком ныряет в кровать.
— Перво поставь градусник! Ещё можно ли тебе вставать! — говорит тётя Киля.
Жара у Сашки не оказалось.
Когда дети вышли в столовую, ходики-часы на стене показывали ещё только девять часов. Но тётя Киля сказала:
— Стыдно вставать так поздно. Мы с дядей Мишей давно уже на ногах. В деревне надо подниматься с солнышком.
Сашка очень удивился, что в столовой была и кухня. Большая белая русская печь занимала целый угол. В её чёрном нутре, как в пещере, пылали дрова, дым гибким языком вырывался оттуда наружу, но в комнату не выходил: лизнув кирпичи чела, исчезал куда-то вверх.
Тётя Киля засучила рукава, взяла у стенки рогатый ухват и перетащила им из печи на стол обожжённый, закопчённый глиняный горшок с кашей.
Сашка всё время только глазами хлопал. Всё тут было по-незнакомому: молоко густое-густое и не стаканами, а в крынках, и его можно было пить сколько хочешь, ложки были деревянные, раскрашенные и такие широкие, что в рот не лезли. Каша пахла дымом, но от этого была только ещё вкуснее.
На тётю Килю Саша поглядывал с опаской: вдруг она опять ястребом кинется на него? Но она всё только угощала и приговаривала добрым голосом:
— Кушайте, ребятушки, кушайте желанные.
Когда дети поели, они побежали смотреть другие комнаты. Хоть дом и казался снаружи длинным, комнат в нём было мало. Всего четыре: детская, столовая вместе с кухней, спальня, да кабинет дяди Миши.
Самое интересное было в кабинете. Там на стене висели ружья — целых три: двустволка, одностволка и маленькое, тоже одноствольное. Дядя Миша сказал, что это у него дробовик на птиц, винтовка на зверей и монтекристо — мелких птичек стрелять.
Вместе с ружьями висела большая кожаная сумка с сеткой — ягдташ.
Кресло у письменного стола было из широкого лосиного рога, по углам комнаты стояли пни.
На длинной — через всю стену — полке лежали разные птичьи и осиные гнёзда, стояли чучела разных птиц и зверьков.
Всюду на стенах были прибиты всякие корявые сучья и сучочки. С первого взгляда кажется, что это простые сучья, а посмотришь подольше, оказывается, каждый из них на что-нибудь очень смахивает: один на копыто, другой на птичью ногу, третий на летящую птицу, а четвёртый просто на рогатого человечка.
— Почему это такие сучки? — спросил Сашка.
— Это у тебя тоже жихарки?
— Нет, паря, — сказал дядя Миша.
— Какие жихарки! Простые сучья. Другие из глины всякие фигурки лепят, а я не умею. А в сучочках мне часто разные фигурки видятся.
— Дивья всякого собрано у Михаилы Михайлыча, — сказала тётя Киля.
— Он всё из лесу тащит, всё тащит. Где чего с ним в лесу приключится, он с того места, уж так и знай, пенёк то ли хворостину какую принесёт. А мне вот сметай со всего с этого пыль.
— Можно я буду убирать у дяди Миши в кабинете? — попросила Маша.
— Что же, убирай, коли самой охота.
А Сашка сказал:
— А я буду собирать всякие корявики, как дядя Миша.
— Дрробь и порох! — загремел дядя Миша.
— Замечательно придумал! Отец твой говорил: сто радостей тут узнаете. Вот радости и собирай на память. Приедешь в город, всё по таким памяткам вспомнишь. Родителям и расскажешь.
— И я буду, — сказала Маша.
— И ты, Машенька, конечно, и ты.
Дядя Миша хлопнул себя вдруг по лбу:
— Да ведь вот что: я вам этот ягдташ подарю. В него и складывайте оба свои радости. Полную сумку собирайте.
— И он снял с гвоздя кожаный ягдташ с сеткой.
— Вот бы подглядеть, какие они, — говорит Сашка.
— Тут у них везде жихарки. А в городе нет.
— Тут везде, — соглашается Маша. (Какая она добрая стала! Совсем как мама… ) — Ну, вставай. Наверное, уже поздно: тётя Киля и дядя Миша давно встали.
Пока Сашка натягивает рубаху, Маша открывает белые занавески на окне.
Солнце хлынуло в комнату такое яркое, что больно глазам. И виден лес за окном — совсем рядом! Стеной стоит лес.
— Смотри, какой смешной носатик, — говорит Маша.
В углу висит на верёвке желтый глиняный горшок с носиком, под ним на табуретке — таз.
— Одной рукой наклони, другой мойся.
Сашка подходит и решительно схватывает горшок за нос. Сейчас же из носика вылетает струйка — и ужасно холодная вода змейкой скользит Сашке за шиворот. Сашка с визгом отскакивает, горшок качается и брызжет с перепугу во все стороны.
Маша хохочет, хохочет и Сашка.
Горшок — совсем как живой — тычется носом в разные стороны и понемножку успокаивается.
Дверь распахивается, в комнату влетает тётя Киля:
— Саша! Босиком!
Сашка испуганным мышонком ныряет в кровать.
— Перво поставь градусник! Ещё можно ли тебе вставать! — говорит тётя Киля.
Жара у Сашки не оказалось.
Когда дети вышли в столовую, ходики-часы на стене показывали ещё только девять часов. Но тётя Киля сказала:
— Стыдно вставать так поздно. Мы с дядей Мишей давно уже на ногах. В деревне надо подниматься с солнышком.
Сашка очень удивился, что в столовой была и кухня. Большая белая русская печь занимала целый угол. В её чёрном нутре, как в пещере, пылали дрова, дым гибким языком вырывался оттуда наружу, но в комнату не выходил: лизнув кирпичи чела, исчезал куда-то вверх.
Тётя Киля засучила рукава, взяла у стенки рогатый ухват и перетащила им из печи на стол обожжённый, закопчённый глиняный горшок с кашей.
Сашка всё время только глазами хлопал. Всё тут было по-незнакомому: молоко густое-густое и не стаканами, а в крынках, и его можно было пить сколько хочешь, ложки были деревянные, раскрашенные и такие широкие, что в рот не лезли. Каша пахла дымом, но от этого была только ещё вкуснее.
На тётю Килю Саша поглядывал с опаской: вдруг она опять ястребом кинется на него? Но она всё только угощала и приговаривала добрым голосом:
— Кушайте, ребятушки, кушайте желанные.
Когда дети поели, они побежали смотреть другие комнаты. Хоть дом и казался снаружи длинным, комнат в нём было мало. Всего четыре: детская, столовая вместе с кухней, спальня, да кабинет дяди Миши.
Самое интересное было в кабинете. Там на стене висели ружья — целых три: двустволка, одностволка и маленькое, тоже одноствольное. Дядя Миша сказал, что это у него дробовик на птиц, винтовка на зверей и монтекристо — мелких птичек стрелять.
Вместе с ружьями висела большая кожаная сумка с сеткой — ягдташ.
Кресло у письменного стола было из широкого лосиного рога, по углам комнаты стояли пни.
На длинной — через всю стену — полке лежали разные птичьи и осиные гнёзда, стояли чучела разных птиц и зверьков.
Всюду на стенах были прибиты всякие корявые сучья и сучочки. С первого взгляда кажется, что это простые сучья, а посмотришь подольше, оказывается, каждый из них на что-нибудь очень смахивает: один на копыто, другой на птичью ногу, третий на летящую птицу, а четвёртый просто на рогатого человечка.
— Почему это такие сучки? — спросил Сашка.
— Это у тебя тоже жихарки?
— Нет, паря, — сказал дядя Миша.
— Какие жихарки! Простые сучья. Другие из глины всякие фигурки лепят, а я не умею. А в сучочках мне часто разные фигурки видятся.
— Дивья всякого собрано у Михаилы Михайлыча, — сказала тётя Киля.
— Он всё из лесу тащит, всё тащит. Где чего с ним в лесу приключится, он с того места, уж так и знай, пенёк то ли хворостину какую принесёт. А мне вот сметай со всего с этого пыль.
— Можно я буду убирать у дяди Миши в кабинете? — попросила Маша.
— Что же, убирай, коли самой охота.
А Сашка сказал:
— А я буду собирать всякие корявики, как дядя Миша.
— Дрробь и порох! — загремел дядя Миша.
— Замечательно придумал! Отец твой говорил: сто радостей тут узнаете. Вот радости и собирай на память. Приедешь в город, всё по таким памяткам вспомнишь. Родителям и расскажешь.
— И я буду, — сказала Маша.
— И ты, Машенька, конечно, и ты.
Дядя Миша хлопнул себя вдруг по лбу:
— Да ведь вот что: я вам этот ягдташ подарю. В него и складывайте оба свои радости. Полную сумку собирайте.
— И он снял с гвоздя кожаный ягдташ с сеткой.
Страница 8 из 11
