Чаша гладиатора

«Безводная-Новая» называется. Самого Никифора Колоброда шахта.

— Колобргода? Он есть кто?

Хозяин-директор?

— Ну не директор… И не хозяин, ясно! А самый знатный человек. Его даже в Москве все знают. Один раз даже в журнале «Огонек» его портрет напечатали. На все цвета фото было. На самой обложке спереди! И в газетах часто.

— О, большой пргедпргиниматель!

— Как это — предприниматель? — Теперь уже пришла очередь не понимать Сене.

— Ну, что ты… ргусского языка не знаешь? — удивился Пьер.

— Это мне можно, а тебе уж непргостительно.

— Не понимаю я такого твоего русского языка.

— Я тебя, кажется, ясно спргашиваю: он есть кто? Кргупный пргомыптленник?

— Конечно, крупный: его бригада самая первая. И промышленник, верно. Он знаешь как работает? По добыче всех кругом уже на сто семьдесят пять процентов обогнал.

— Других конкургентов, тоже владельцев? — опять задал непонятный вопрос Пьер.

— Ксана, — взмолился Сеня, — скажи ему ты! А я что-то не пойму никак, про чего это он… — Правда, Пьер, ты объясни, — сказала Ксана. И Сеня снова зашел покорно за ее спину.

— Ну, он очень богатый, навергно? — пояснил Пьер.

— Богаче всех у вас.

— Что ты все «богатый, богатая»! — Сеня уже чуть не рассердился.

— Что, мы в его сберкнижку подсматривали, что ли! Ну ясно, прилично имеет. И премиальные еще. У них так вся бригада выгоняет. И живут культурно. В новом доме. Пол везде паркетный, а в кухне плиточка-ми, как шашки. И скоро еще водопровод пустят. Их улица на первой очереди.

— Ты сказал, Колобргода? А эта девочка, как ее… Миля, где мы будем гости, она тоже Колобргода? Она есть его кто?

— Дочка она его родная.

— Ой! — Пьер даже приостановился, принявшись озабоченно разглядывать себя с ног до головы.

— Это будет некргасиво так. Я не знал совсем. Я не экипи… надо переодеваться. Это будет не так комильфо… неудобно.

— Да брось ты — удобно, неудобно! — успокоил его Сеня.

— Он знаешь какой, Никифор Васильевич! Он свой совсем. Сам увидишь. А хочешь, вон дойдем до того угла? Там, на Первомайской, щит почета стоит. И его портрет есть. Но до Пьера дошло только одно слово: «почета».

— Ого, — протянул он с уважением.

— Почетный… дон-нер… Почетный кавалер он?

— Сам ты, я вижу, кавалер! — нарочито громко захохотал Сеня и, чуть ступив вперед, насмешливо заглянул Ксане в лицо.

— У лас так про это редко когда говорят. Это кто танцует, тот у нас кавалер. А Никифор Васильевич Герой Соцтруда. Звездочку золотую имеет. И орденов еще целых четыре. А медалей еще сколько!

— Генерал?

— При чем тут генерал? Хватят с тебя, что он самый знатный шахтер — Пргосто только шахтер?

— Дурные у вас там, что ли, все за кордоном, за границей? — Ксана укоризненно обернулась на Сеню.

— А чего он говорит: «просто только». Вот полазил по штрекам и лавам да порубал бы, тогда л говорил бы: «просто только». Ты пойми: он знаменитый бригадир… — А-а, — успокоенно согласился Пьер.

— Бргигадирг! Это-тоже гран… большой офицерг.

Сеня махнул рукой. Так, видно, ничего и не попял этот закордонный… — А вот мы и пришли, — сказала Ксана.

— Вон в том новом доме Мила живет. Они недавно переехали.

Сурик Арзумян уже поджидал их. И в чистеньком подъезде большого светлого дома, построенного из плитняка, гулко, на всю лестницу, трижды просалютовала вдогонку гостям дверь с тугой новенькой пружиной.

Ко дню рождения Миле Колоброда отец и мать подарили ручные часы. Это были первые в жизни собственные часы у Милы. Течение времени, ранее незаметное, теперь вдруг чрезвычайно осмыслилось для нее. Она почувствовала себя хозяйкой времени, имеющей возможность когда угодно отмечать его ход. И приятно было ощутить себя включенной в это общее движение и знать, что вот тут на руке, наперегонки со стуком пульса, тикает маленький механизм, и стрелки на узком циферблате показывают тот же час, который объявляют по радио, о котором возвещают и гудок на шахте, и часы на углу у Первомайской.

Мила долго отрабатывала перед зеркалом жест, который позволял особым образом вывернуть кисть тыльной стороной к себе и, отставляя руку, держа ее несколько на отлете и медленно поднимая на уровень глаз, издали взглядывать на часики, тикавшие у запястья.

Все время хотелось глядеть ни них, следить за временем и сверяться с другими часами. То и дело слышалось:

— Мама, посмотри, сколько там, в кухне, на ходиках?

— Седьмой час, — отвечала мать из кухни.

— Нет, ты точнее.

— Ну четверть седьмого.

— Вот видишь! А на папином будильнике еще двенадцать минут, а на моих уже семнадцать. Я их сейчас переведу. Нет, я лучше подожду радио, включу и проверю.

Она еще в школе сегодня совсем извела Ксану.