Парень умирал. «Скорая» несла нас по ночным улицам — сквозь лабиринт одинаковых домов, сквозь километры снежинок, сквозь морозный воздух — всё без толку. Я понимал, что никакая скорость нашему пассажиру уже не поможет — его кровь забрызгала весь мой халат, распустившись на нём алыми узорами…
Добавить в моё избранное
13 мин, 22 сек 1519
Угли. Он смотрел на догорающий костёр.
Потом фельдшер встрепенулся:
— Сожжём его!
— А на станции что скажем?
Максим замотал головой:
— Ложный вызов! Да никто и вопросов-то никаких не задаст!
Шаг к костру. Ещё один.
Вдруг младенец у меня в руках зашевелился и… заплакал.
Меня словно током ударило. На секунду мне показалось, что всё это бред, что я сплю — просто задремал в машине, под религиозное бормотание моего фельдшера… — Бросай его прямо на угли.
— Нет. Не буду! — я остановился, меня била дрожь.
— Я давал клятву. Гиппократа! И ты тоже! Мы не можем убить его — это вообще какой-то бред! А что если мы ошибаемся?
— Ни хрена мы не ошибаемся! — Максим взвился от распирающего его гнева.
— Мы сожжем это дьявольское отродье! Давай его сюда!
Максим уже взял ребёнка к себе, когда нас прервали.
В комнату ввалились пять мужчин и одна женщина. Вид у них был зловещий — оборванцы из оборванцев, в грубых кожаных куртках, с красными отмороженными лицами, с синяками под глазами. Зрачки у всех были сужены в точку — наркоманы под дозой.
— А чё у вас тут, э?
— Вас это не касается! — отрезал Максим. Он был слишком ослеплён фанатичным светом, чтобы правильно оценивать угрозу.
— Касается, приятель, нас всё касается, — вперёд вышла женщина.
— Мы тока шо вмазались, и приход был что надо! Вспышка, голос — они велели нам идти сюда и забрать мальца. Шо бы это ни значило — вы отдадите его нам! Или порвём на… — Ага, точняк, — загудели остальные.
Максим вдруг улыбнулся — недоброй, зловещей улыбкой. Он поднял ребёнка на вытянутых руках… и медленно-медленно проговорил:
— Берите.
И разжал пальцы.
Младенец упал в костёр. Тряпки, в которые он был замотан, вспыхнули, но младенец не чувствовал боли! Могу поклясться, что я заметил на лице маленького мерзавца улыбку!
В первую секунду наркоманы не осознали, что происходит… а потом… а потом ребёнок стал кричать.
Прошло уже много времени, но я до сих пор не вспомнил, как же мне удалось спастись той ночью. Меня нашли под утро — бредущего по снегу безумца в окровавленной одежде. Я всё время повторял странные фразы, цитировал Библию и проговаривал совершенно уж невразумительные речи.
Остальных не нашли — ни Виталика, ни Максима… Они исчезли, словно их и не было. «Скорая» исчезла вместе с ними.
С тех пор я живу в страхе. Уволился с работы и без надобности не выхожу из квартиры. Постоянно читаю Библию. Нахожу воистину удивительные цитаты и параллели. Теперь я верю — и верю безоговорочно! — но религия… вдруг… перестала быть гранитной стеной между мной и хаосом этого мира. И что самое страшное — я всё лучше и лучше понимаю… кто именно родился в ту морозную рождественскую ночь, на шестом этаже шестьдесят шестого дома. Я понимаю, и дрожу от ужаса.
Не знаю… может быть, мне следовало проявить большую решительность? Или, может, я всё сделал правильно, не взял грех на душу.
Одно знаю точно — где-то там, в трущобах осеннего квартала, растёт маленький мальчик. Мальчик, когда-то спасённый пастухами-наркоманами. Мальчик крепнет и набирается сил. Сколько ему сейчас? Семь? А сколько лет ему осталось до того, как он пойдёт по земле, совершая мрачные чудеса, во славу отца своего? Даже не хочу об этом думать.
Я чувствую, как сгущаются тучи. Я вижу новые тёмные века — и их не остановить, их не отменить. Они грядут. Уверен, что ещё не раз услышу странные рассказы, безумной чумой расползающиеся из старого города… мы все услышим их.
Так и будет. Это говорю я — последний пророк старой эры. Сейчас две тысячи седьмой год. От рождества Христова. Люди живут и радуются, не подозревая, что новые времена уже настали. Прямо с той кошмарной ночи стартовала новая хронология. Год первый. Год второй… И год седьмой. Уже год седьмой!
Искренне надеюсь не дожить до тридцать третьего… Года Новой Голгофы.
Потом фельдшер встрепенулся:
— Сожжём его!
— А на станции что скажем?
Максим замотал головой:
— Ложный вызов! Да никто и вопросов-то никаких не задаст!
Шаг к костру. Ещё один.
Вдруг младенец у меня в руках зашевелился и… заплакал.
Меня словно током ударило. На секунду мне показалось, что всё это бред, что я сплю — просто задремал в машине, под религиозное бормотание моего фельдшера… — Бросай его прямо на угли.
— Нет. Не буду! — я остановился, меня била дрожь.
— Я давал клятву. Гиппократа! И ты тоже! Мы не можем убить его — это вообще какой-то бред! А что если мы ошибаемся?
— Ни хрена мы не ошибаемся! — Максим взвился от распирающего его гнева.
— Мы сожжем это дьявольское отродье! Давай его сюда!
Максим уже взял ребёнка к себе, когда нас прервали.
В комнату ввалились пять мужчин и одна женщина. Вид у них был зловещий — оборванцы из оборванцев, в грубых кожаных куртках, с красными отмороженными лицами, с синяками под глазами. Зрачки у всех были сужены в точку — наркоманы под дозой.
— А чё у вас тут, э?
— Вас это не касается! — отрезал Максим. Он был слишком ослеплён фанатичным светом, чтобы правильно оценивать угрозу.
— Касается, приятель, нас всё касается, — вперёд вышла женщина.
— Мы тока шо вмазались, и приход был что надо! Вспышка, голос — они велели нам идти сюда и забрать мальца. Шо бы это ни значило — вы отдадите его нам! Или порвём на… — Ага, точняк, — загудели остальные.
Максим вдруг улыбнулся — недоброй, зловещей улыбкой. Он поднял ребёнка на вытянутых руках… и медленно-медленно проговорил:
— Берите.
И разжал пальцы.
Младенец упал в костёр. Тряпки, в которые он был замотан, вспыхнули, но младенец не чувствовал боли! Могу поклясться, что я заметил на лице маленького мерзавца улыбку!
В первую секунду наркоманы не осознали, что происходит… а потом… а потом ребёнок стал кричать.
Прошло уже много времени, но я до сих пор не вспомнил, как же мне удалось спастись той ночью. Меня нашли под утро — бредущего по снегу безумца в окровавленной одежде. Я всё время повторял странные фразы, цитировал Библию и проговаривал совершенно уж невразумительные речи.
Остальных не нашли — ни Виталика, ни Максима… Они исчезли, словно их и не было. «Скорая» исчезла вместе с ними.
С тех пор я живу в страхе. Уволился с работы и без надобности не выхожу из квартиры. Постоянно читаю Библию. Нахожу воистину удивительные цитаты и параллели. Теперь я верю — и верю безоговорочно! — но религия… вдруг… перестала быть гранитной стеной между мной и хаосом этого мира. И что самое страшное — я всё лучше и лучше понимаю… кто именно родился в ту морозную рождественскую ночь, на шестом этаже шестьдесят шестого дома. Я понимаю, и дрожу от ужаса.
Не знаю… может быть, мне следовало проявить большую решительность? Или, может, я всё сделал правильно, не взял грех на душу.
Одно знаю точно — где-то там, в трущобах осеннего квартала, растёт маленький мальчик. Мальчик, когда-то спасённый пастухами-наркоманами. Мальчик крепнет и набирается сил. Сколько ему сейчас? Семь? А сколько лет ему осталось до того, как он пойдёт по земле, совершая мрачные чудеса, во славу отца своего? Даже не хочу об этом думать.
Я чувствую, как сгущаются тучи. Я вижу новые тёмные века — и их не остановить, их не отменить. Они грядут. Уверен, что ещё не раз услышу странные рассказы, безумной чумой расползающиеся из старого города… мы все услышим их.
Так и будет. Это говорю я — последний пророк старой эры. Сейчас две тысячи седьмой год. От рождества Христова. Люди живут и радуются, не подозревая, что новые времена уже настали. Прямо с той кошмарной ночи стартовала новая хронология. Год первый. Год второй… И год седьмой. Уже год седьмой!
Искренне надеюсь не дожить до тридцать третьего… Года Новой Голгофы.
Страница 4 из 4
