Вий. Версии…

Кто-то схватил семинариста за голову и силой развернул к главарю.

— Поднимите мне веки, — прошептал Вий, и всё погрузилось в темноту.

Подростковая мелодрама

Он стоял над гробом любимой и отказывался верить, что эта ночь станет для них последней. Иссиня-чёрные локоны мягкой волной ложились ей на плечи и грудь. Сейчас она казалась ему бледной, хрупкой и уязвимой. В голове семинариста никак не укладывалось, что она, его нежная Панночка, навсегда останется здесь, в этой холодной, тёмной церкви.

Совершенно одна.

— Тебе очень идёт это платье, — шёпотом произнёс он и трепетно прикоснулся к её ледяным пальцам. От его прикосновения девушка вздрогнула.

— Ты вернулся? — спросила она, открывая глаза.

От её шоколадно-пьянящего взгляда, Хома на долю секунды перестал дышать.

— Как же ты прекрасна, — только и мог сказать семинарист, чувствуя, как его сердце разрывается на молекулы от любви к ней.

— Это мне? — девушка удивлённо взглянула на алые розы, которые Хома оставил возле гроба.

— Да, — от его густого, бархатного голоса по коже Панночки разбегались тысячи иголок.

— Четыре? — спросила она, пересчитав цветы.

— Ну ты же… — А, ну да.

Она подняла на него глаза, в которых предательски скапливались слёзы, от чего её острые чёрные ресницы казались ещё длинней. Хома Брут отдал бы всё, чтобы никогда не видеть её слёз, её боли, отдал бы всё, чтобы сидеть с ней рядом до скончания века, но… Её тонкие, почти прозрачные пальцы сжимали цветы, а взгляд умолял об одном.

— Ты — мой личный сорт формалина, — прошептала она, и Хома впился поцелуем в её губы. Семинаристу показалось, что в висках взорвался фейеверк. Он был пьян ей. Каждой секундой, проведённой рядом. В солнечном сплетении разливался горячий шёлк. Он запустил пальцы в её волосы и почти сошёл с ума от запаха ладана, воска и жженого сахара.

— Я люблю тебя, — прошептал он, чуть отстраняясь.

— Хома… — голос Панночки зазвучал тревожно-тихо.

— Я знаю, что всё очень запутано, но я готов на всё. Скажи одно слово, и я не уеду, я останусь тут, мы найдём способ видеться, я буду приходить к тебе, даже на кладбище, я… — Я должна кое-что тебе сказать, — девушка перебила его, распахивая угольные глаза, в которых тлело сомнение.

— Всё, что хочешь.

— Я… мы не можем быть вместе.

— Я знаю, но… — У меня есть другой.

Хоме показалось, что его оглушили. Четыре слова эхом гонга раздавались в ушах, сдавливали череп, были готовы вырваться наружу потоком слёз.

— Что? — только и смог произнести он.

— Прости, что не сказала раньше. Это всё очень сложно. Я всегда буду помнить тебя, Хома. Но я давно поклялась, что останусь с ним. Я не могу поступить иначе. Прости.

— Кто он?! — взревел семинарист не своим голосом, о чём тут же пожалел.

— Я, — грубый низкий голос за спиной вывел Хому из транса.

— Мы, — раздалось ещё несколько голосов.

Хома медленно повернулся. В церкви появилось с десяток незнакомых ему мужчин, которые презрительно улыбаясь смотрели на него. Один из них — высокий блондин с льдистыми глазами спокойно подошёл к Панночке и положил руку ей на плечо.

— Он должен был узнать.

— Нет, нет… Как ты могла?! Как? — закричал Брут и бросился вон и церкви.

— Нет!

Обжигающие слёзы катились по щекам семинариста, каждый вдох казался ему болезненным. Хома чувствовал себя оголённым нервом, ощущал, что рассыпается на части с каждой секундой. Он попытался схватиться за выступ на стене храма, но тело подводило его и бурсак, рыдая, упал в росистую траву.

Откуда-то, со стороны спящего хутора, послышались унылые, разрывающие душу звуки бандуры.

— Нет! Я не хочу верить в это! Я не хочу видеть это! Опустите мне веки! Опустите мне веки! — кричал Хома в беззвёздную ночь, но она, как и вся Вселенная, оставалась к нему жестокой, пустой и безмолвной.

Мюзикл Хома

Брут входит в церковь под воинственную музыку. Осматривается. Решительно очерчивает меловой круг, заходит в него.

Хома (поёт):

Привет тебе, сотника дочь.

Вот и наша последняя ночь.

Как страшна ты при свете луны, только ночи твои сочтены.

Только ночи твои сочтены.

Воинственная музыка меняется на лирическую.

Панночка (поднимается из гроба, поёт):

Я здесь была совсем одна и лишь жестокая луна смотрела в окна, я ждала, тебя я одного ждала, и ты пришёл ко мне опять, позволь с тобою станцевать.

Позволь с тобою станцевать.

Завороженный Хома выходит из круга.

Хома и Панночка (танцуют и поют вдвоём):

Эта церковь сегодня открыта для нас, и у нас остаётся решающий час.

Только ты, только я, только цвет твоих глаз, вэтот грустный решающий час.