Дело было до революции, в период между первой мировой войной и восстанием быдлогопов под началом Ильича. Прадед мой был человек без ложной скромности героический, служил в царской армии боевым трубачом, был ранен, награжден орденом Святого Георгия и списан на гражданку ввиду ранения, не совместимого с выполнением предписаний воинского устава.
Добавить в моё избранное
3 мин, 26 сек 7001
Был прадед человек глубоко верующий, посещал храм и старался по возможности особо не грешить. После войны устроился он ночным сторожем на кладбище. В то не совсем спокойное время людей хоронили десятками в день, народ жил в большинстве своем мягко говоря, не богато, поэтому охотников порыться в свежих могилах было предостаточно, но дед Егор за месяц навел на кладбище порядок, кому то словами, а кому то прикладом старой трехлинейки отбив охоту за сокровищами надолго. И вот, в один из вечеров обнаружил мой дед вопиющее несоответствие в своем внешнем облике, а именно оторванную подошву на сапоге.
Побурчав пару минут о том, что сапоги почти новые, прошли всего от Боснии до Франции и уже оторвались, решил ремонтировать. А надо сказать, при этом кладбище имелась не то церквушка, не то часовня, куда дед и направил стопы с желанием разжиться необходимыми инструментами для починки сапога. Встретив там молодого дьячка, взял у того кусок дратвы и некое подобие шила, но сделанное по всей видимости из серебра.
Где в церковных делах применяется этот инструмент, осталось неведомым. Совершив обход территории, время близилось к 12 ночи, Егор пришел к себе в сторожку, где решил привести в порядок обувь. Кроме него в сторожке обреталась еще и маленькая собачка, Жуля, прозванная так за неуемную тягу к воровству. Поужинав сам и накормив собаку, прадед взялся таки за починку сапог. Керосиновая лампа была одна, она висела, прибитая гвоздём, недалеко от входа в сторожку. Егор подвинул табурет поближе к свету, натереть воском кусок дратвы, принялся тачать обужки. Сколько прошло времени, не скажет уже никто, но не более получаса, как Жулька повела себя неспокойно. Бьющая обычно через край в присутствии хозяина смелость и отвага куда то подевались и она забилась под лежак, тихонько поскуливая, словно плача от ужаса. Егор, прошедший реальную войну и сбежав из плена, имел опыт партизанской войны, поэтому не оставлял такие вещи безо внимания.
Выйдя из сторожки, он обошел ее вокруг, но не найдя ничего, что могло потревожить собаку, решил вернуться и продолжить начатое. Зайдя внутрь, он едва не лишился от ужаса чувств… посредине сторожки стояла молодая девушка в белом саване с иссиня-черными волосами до пола и исподлобья смотрела на деда, не отрывая взгляда красных светящихся глаз. При этом она что то бормотала мужским хриплым голосом, не разжимая губ. Постояв и побормотав что то несколько секунд, нежить двинулась к Егору, вытянув руки, при этом не перебирая ногами, а как бы паря над полом.
Надо сказать, когда прадед выходил из сторожки, серебряное шило так и осталось у него в руке. Ноги как приросли от ужаса к полу, но собрав все силы, дед Егор вытянул руку и воткнул шило в дверной косяк, после чего сначала мысленно, а потом вслух начал читать молитвы. Адское отродье словно натолкнулось на невидимую стену, не в силах двинуться с места. Некоторое время раздавалось нечеловеческое шипение, сквозь которое при желании можно было разобрать слинги, а то и слова, но желания не было не у кого.
Все таки решив идти до конца, дед спросил, что ей тут нужно. Неожиданно четким хриплым мужским голосом нежить произнесла «Вина… Жертва… Покой… Выпусти». Надо напомнить читателю, что нечисть может выйти ТОЛЬКО через ту дверь или окно, через которое она вошла… Дед был в этих делах подкован, насильно отогнав страх, потребовал сказать ему, где похоронено ее тело«. Кладка… гранит» — услышал он в ответ. Гранитной кладкой фундамента мог похвастать в городке только один дом, бывший дом купца Горового, иммигрировавшего в Германию еще до войны.
«Иди, но поклянись девятой жизнью, что не вернешься».
—сказал дед. Тварь дико завизжала, так, что заложило уши, но проскрипела «Клянусь». Ну что, иди тогда, эту клятву даже вы, дети сатаны, не нарушаете«. и с этими словами он выдернул шило из двери… Надо заметить, нет лучшего замка от ведьмы, чём острый предмет в дверном косяке… Сжавшись в комок, тварь одним прыжком оказалась на улице, захохотала дико, потом раздался младенческий плач и наконец все стихло… Присев на табуретку, Егор впал в ступор и просидел так до рассвета… он совершенно на автомате рассказал утром батюшке, а потом и полиции повторил все события той ночи, но не видел уже, как разбили гранит на доме купца, как достали кости крестьянки, убитой строителями, не видел ничего… он стал совершенно седой в неполные тридцать лет…»
Побурчав пару минут о том, что сапоги почти новые, прошли всего от Боснии до Франции и уже оторвались, решил ремонтировать. А надо сказать, при этом кладбище имелась не то церквушка, не то часовня, куда дед и направил стопы с желанием разжиться необходимыми инструментами для починки сапога. Встретив там молодого дьячка, взял у того кусок дратвы и некое подобие шила, но сделанное по всей видимости из серебра.
Где в церковных делах применяется этот инструмент, осталось неведомым. Совершив обход территории, время близилось к 12 ночи, Егор пришел к себе в сторожку, где решил привести в порядок обувь. Кроме него в сторожке обреталась еще и маленькая собачка, Жуля, прозванная так за неуемную тягу к воровству. Поужинав сам и накормив собаку, прадед взялся таки за починку сапог. Керосиновая лампа была одна, она висела, прибитая гвоздём, недалеко от входа в сторожку. Егор подвинул табурет поближе к свету, натереть воском кусок дратвы, принялся тачать обужки. Сколько прошло времени, не скажет уже никто, но не более получаса, как Жулька повела себя неспокойно. Бьющая обычно через край в присутствии хозяина смелость и отвага куда то подевались и она забилась под лежак, тихонько поскуливая, словно плача от ужаса. Егор, прошедший реальную войну и сбежав из плена, имел опыт партизанской войны, поэтому не оставлял такие вещи безо внимания.
Выйдя из сторожки, он обошел ее вокруг, но не найдя ничего, что могло потревожить собаку, решил вернуться и продолжить начатое. Зайдя внутрь, он едва не лишился от ужаса чувств… посредине сторожки стояла молодая девушка в белом саване с иссиня-черными волосами до пола и исподлобья смотрела на деда, не отрывая взгляда красных светящихся глаз. При этом она что то бормотала мужским хриплым голосом, не разжимая губ. Постояв и побормотав что то несколько секунд, нежить двинулась к Егору, вытянув руки, при этом не перебирая ногами, а как бы паря над полом.
Надо сказать, когда прадед выходил из сторожки, серебряное шило так и осталось у него в руке. Ноги как приросли от ужаса к полу, но собрав все силы, дед Егор вытянул руку и воткнул шило в дверной косяк, после чего сначала мысленно, а потом вслух начал читать молитвы. Адское отродье словно натолкнулось на невидимую стену, не в силах двинуться с места. Некоторое время раздавалось нечеловеческое шипение, сквозь которое при желании можно было разобрать слинги, а то и слова, но желания не было не у кого.
Все таки решив идти до конца, дед спросил, что ей тут нужно. Неожиданно четким хриплым мужским голосом нежить произнесла «Вина… Жертва… Покой… Выпусти». Надо напомнить читателю, что нечисть может выйти ТОЛЬКО через ту дверь или окно, через которое она вошла… Дед был в этих делах подкован, насильно отогнав страх, потребовал сказать ему, где похоронено ее тело«. Кладка… гранит» — услышал он в ответ. Гранитной кладкой фундамента мог похвастать в городке только один дом, бывший дом купца Горового, иммигрировавшего в Германию еще до войны.
«Иди, но поклянись девятой жизнью, что не вернешься».
—сказал дед. Тварь дико завизжала, так, что заложило уши, но проскрипела «Клянусь». Ну что, иди тогда, эту клятву даже вы, дети сатаны, не нарушаете«. и с этими словами он выдернул шило из двери… Надо заметить, нет лучшего замка от ведьмы, чём острый предмет в дверном косяке… Сжавшись в комок, тварь одним прыжком оказалась на улице, захохотала дико, потом раздался младенческий плач и наконец все стихло… Присев на табуретку, Егор впал в ступор и просидел так до рассвета… он совершенно на автомате рассказал утром батюшке, а потом и полиции повторил все события той ночи, но не видел уже, как разбили гранит на доме купца, как достали кости крестьянки, убитой строителями, не видел ничего… он стал совершенно седой в неполные тридцать лет…»
