В том селе я часто бывал. Спустя много лет после описываемых событий, о которых мне поведала баба Саша. Происходивших на её глазах, когда она ещё не была бабой Сашей, а была просто молодой бабой сельской.
Добавить в моё избранное
2 мин, 55 сек 7244
Я ей часто помогал картошку сажать. А вечерами слушал её рассказы… В том селе давным-давно проживала баба Катя. Боялись её очень, и было за что. Жила она в домике, покосившемся, на краю села, с великовозрастным сыном. Нелюдимый он был очень, бирюк-бирюком. А может, матушки своей стеснялся. Или боялся, как остальные… Отца своего Коля совсем не знал. И никто об отце гипотетическом не слыхивал.
Баба Катя ходила по деревне всегда в чёрном, платок на голову так наверчен — лица не видать. Да и вряд ли кто желал бы в то лицо взглянуть. Согнутая, с палкой в руке (посох, наверное?), семенила по дорожкам. Кому навстречу попадётся — тот старался улепетнуть, холодея от ужаса. Пока дорогу не перешла черница непонятная.
Потому что тем смельчакам, ни в Бога, ни в чёрта не верующим, кому дорожку перешла — плоховато становилось. У кого какая-то «рожа» на ноге выскочит, кто упадёт на ровном месте да руку сломает. А кто и вовсе потонет в озере местном, либо на речках, которых в округе было, что блох на собаке бездомной… Саша проживала с многочисленными домочадцами недалеко, через два дома от Кати. И та как-то повадилась к ней ходить чуть не каждый день: то соли ей дай, то пшена миску, то ещё чего. Александра, немея от ужаса, давала. Отказать страшно было. А в доме, всегда чистом, опрятном, ухоженном, гадости разные начали происходить. То змеи щелевые в подполе заведутся. То клопы, о которых сто лет уж не слыхивали, полчищами нападают. Крысы дохлые в банках с молоком… И разное другое. Сын — таксистом в городе работал — чуть не каждую неделю в аварии стал попадать. Беда, да и только… Терпение бабы Саши лопнуло, когда, выйдя утром к хлеву, обмерла: баба Катя лежала на земле у воротец хлева, смотря, не отрываясь, в щель на корову. Александра, хоть и захолодела вся, спросила всё же вежливо:«Катя, ты что здесь делаешь?» Катя, ни слова ни говоря, поднялась и молча удалилась… Баба Саша корову доить — куда там… Пусто… С неделю молока не давала Белянка… Александра к подружкам: так, мол, и так… Не ведаю, что и делать…
Те научили: ты, шепчут, оглядываясь да вздрагивая, ровчик под калиткой прокопай, насуй туды стёклышек битых, гвоздей, а лучшее — игл стальных. Да остриём наружу из-под калитки чтоб торчали. Присыпь земелькой, молитовку прочти… Ни одна ведьма к тебе не сунется боле… Так и сделала Саша. Через пару дней смотрит в окно — Катя к её калитке идёт. Открыла — и будто наткнулась на что-то, даже отшатнулась… Мигом развернулась, метнув в сторону окошка злобный взгляд, да засеменила торопливо восвояси… Вроде всё затихло с той поры… … Однажды, чёрной ночью, стук заполошный в окошко Сашиного дома. Та подхватилась, смотрит — под окошком сын Катин, Коля… Умоляюще, трясущимся голосом: «Александра, пусти переночевать… Невмоготу больше, боюсь»… Следующим днём только Коля рассказал: проснулся ночью от шебуршания какого-то, смотрит, а матушка его из печи вылазит… Да смеётся так звонко, заливисто — как девица молодая… … Пришло время — всем оно приходит — занедужила Катя, слегла… Днём ходили соседки к ней, кто посмелее… Жалели — какая-никакая, а живая ж душа… Покормить, печь-плиту протопить, водицы подать испить. Ночью — ни-ни, никто не отваживался. И шёпотом рассказывали друг дружке — по ночам дом трясётся, как лихорадочный, внутри тени какие-то мечутся, вой слышится, хохот страшный. Коля, сын Катин, все дни те ночи у бабы Саши в доме проводил. Наотрез отказывался в дом трудно умирающей матери возвращаться.
Померла Катя… Днём из трубы печной (а печка-то нетоплена…) дым чёрный повалил. Отлетела ведьмина душа… Не погребли её на кладбище сельском. За оградкой торопливо прикопали и креста на могилке ставить не стали… Так, бугорок, травкой поросший, горбился много лет, пока с землёй не сравнялся…
Баба Катя ходила по деревне всегда в чёрном, платок на голову так наверчен — лица не видать. Да и вряд ли кто желал бы в то лицо взглянуть. Согнутая, с палкой в руке (посох, наверное?), семенила по дорожкам. Кому навстречу попадётся — тот старался улепетнуть, холодея от ужаса. Пока дорогу не перешла черница непонятная.
Потому что тем смельчакам, ни в Бога, ни в чёрта не верующим, кому дорожку перешла — плоховато становилось. У кого какая-то «рожа» на ноге выскочит, кто упадёт на ровном месте да руку сломает. А кто и вовсе потонет в озере местном, либо на речках, которых в округе было, что блох на собаке бездомной… Саша проживала с многочисленными домочадцами недалеко, через два дома от Кати. И та как-то повадилась к ней ходить чуть не каждый день: то соли ей дай, то пшена миску, то ещё чего. Александра, немея от ужаса, давала. Отказать страшно было. А в доме, всегда чистом, опрятном, ухоженном, гадости разные начали происходить. То змеи щелевые в подполе заведутся. То клопы, о которых сто лет уж не слыхивали, полчищами нападают. Крысы дохлые в банках с молоком… И разное другое. Сын — таксистом в городе работал — чуть не каждую неделю в аварии стал попадать. Беда, да и только… Терпение бабы Саши лопнуло, когда, выйдя утром к хлеву, обмерла: баба Катя лежала на земле у воротец хлева, смотря, не отрываясь, в щель на корову. Александра, хоть и захолодела вся, спросила всё же вежливо:«Катя, ты что здесь делаешь?» Катя, ни слова ни говоря, поднялась и молча удалилась… Баба Саша корову доить — куда там… Пусто… С неделю молока не давала Белянка… Александра к подружкам: так, мол, и так… Не ведаю, что и делать…
Те научили: ты, шепчут, оглядываясь да вздрагивая, ровчик под калиткой прокопай, насуй туды стёклышек битых, гвоздей, а лучшее — игл стальных. Да остриём наружу из-под калитки чтоб торчали. Присыпь земелькой, молитовку прочти… Ни одна ведьма к тебе не сунется боле… Так и сделала Саша. Через пару дней смотрит в окно — Катя к её калитке идёт. Открыла — и будто наткнулась на что-то, даже отшатнулась… Мигом развернулась, метнув в сторону окошка злобный взгляд, да засеменила торопливо восвояси… Вроде всё затихло с той поры… … Однажды, чёрной ночью, стук заполошный в окошко Сашиного дома. Та подхватилась, смотрит — под окошком сын Катин, Коля… Умоляюще, трясущимся голосом: «Александра, пусти переночевать… Невмоготу больше, боюсь»… Следующим днём только Коля рассказал: проснулся ночью от шебуршания какого-то, смотрит, а матушка его из печи вылазит… Да смеётся так звонко, заливисто — как девица молодая… … Пришло время — всем оно приходит — занедужила Катя, слегла… Днём ходили соседки к ней, кто посмелее… Жалели — какая-никакая, а живая ж душа… Покормить, печь-плиту протопить, водицы подать испить. Ночью — ни-ни, никто не отваживался. И шёпотом рассказывали друг дружке — по ночам дом трясётся, как лихорадочный, внутри тени какие-то мечутся, вой слышится, хохот страшный. Коля, сын Катин, все дни те ночи у бабы Саши в доме проводил. Наотрез отказывался в дом трудно умирающей матери возвращаться.
Померла Катя… Днём из трубы печной (а печка-то нетоплена…) дым чёрный повалил. Отлетела ведьмина душа… Не погребли её на кладбище сельском. За оградкой торопливо прикопали и креста на могилке ставить не стали… Так, бугорок, травкой поросший, горбился много лет, пока с землёй не сравнялся…
