Было это в 50-е годы прошлого века, время было спокойное, но еще соблюдали старые обычаи. Да и четко знали, какие обязанности нужно выполнять женщинам, а какие мужчинам. Женитьба серьезный шаг и вот, Елизавета Кузьминична озаботилась поиском невесты для своего сыночка Мишеньки.
Добавить в моё избранное
9 мин, 0 сек 2540
Вот и упросила хромого Ивана ее подвезти и еще долго шла до далекой станицы к ворожее одной. Принесла ей то, что в приданое собрали — отрезы материи, платки цветные, как павлиний хвост переливались они, две лисьих шкуры на воротник, да монисто прабабкино. Приняла ее ворожея, нахмурилась, — да разве ж ты такая злая, девонька? — Жарко зашептала ей в ответ Маруся, умоляла не отказать и на Мишеньку самую черную порчу напустить. Не осталось в Марусе любви, одна обида да злость.
— Ладно, — протянула ворожея, сделаю, да только знай, что грех за это на твоей душе будет, не на моей! — Маруся ответила, что согласна, потому что все равно жизни нет, а так хоть кара настигнет его. Ведь улыбался ей, за руку брал, конфеты дарил, платочек она ему вышила и он забрал и целовал, а женился на другой.
— Не люблю его больше! — зарыдала Маруся, — но за то, что жизнь мне переломил, как прутик березовый и по ней сапогами прошелся, пусть наказание ему будет! Нашептала ворожея, яйца гусиные била, свечи жгла, углями стылыми на ноги Марусе сыпала, материю на ленточки рвала.
— Все, — сказала, — напортила так, что никому ни снять, ни перекинуть. Но помни, девка — весь грех на тебе.
Ушла Маруся, а глаза ее пожаром горели, такая ненависть в них полыхала и радость злобная лицо румянила. Добралась она до дома, свалилась на постель и три дня проспала. Мамка ее добудиться не могла. А, как проснулась, то и не рассказала, что сделала, да только щеками зарозовела и немножко на прежнюю Марусю похожа стала.
Зима пришла. А тут к сватам в дом Левонтьевна заявилась, вороньим взглядом за Мишеньку зацепилась, вызвала его на двор, достала из-за пазухи косточку какую-то птичью на веревочке и надеть заставила.
— Ворожили на тебя, — сказала ведунья, — да только глаз у меня видючий, вовремя посекла ворожбу. Носи не снимая ни днем, ни ночью косточку эту, вся чернота обратно пойдет, тебя минует. Понял?— Понял, понял, — закивал Мишенька. На шею амулет повесил и под рубаху спрятал. Кивнула Левонтьевна и ушла, даже не попрощалась ни с кем. Дня два прошло и пропала Маруся, как в воду канула. Искали, но не нашли. А местный дурачок Егорка божился, что видел, как она в лес ушла. Да клялся, что в одном платье, это в мороз то. Месяц к закату пошел, Марусина семья слезы горючие проливала, и не было от девки никакой весточки. Исчезла, как дым из печной трубы, словно в воздухе растаяла. А тут Мишенька с соседом решили за зайцами на охоту отправиться, взяли берданки да пирогов и в лес ушли. Провожала Катерина Мишеньку в сенях, жарко целовались они прощаясь, вслед мужу помахала молодая жена рукой и глазами провожала, пока в лесу они с соседом не скрылись. А потом, глядь, а косточка — оберег на полу валяется на перетертом шнурке. Ночью метель поднялась, какую в тех краях не видывали. Через три дня вернулся сосед, голова седая, глаза ввалились, на лице морщины крупной сеткой, хоть и моложе Мишеньки он был. И такое рассказал, что у всех волосы от ужаса зашевелились. Схолодало и добрались они с Мишенькой до охотничьей сторожки-заимки, решили переждать ветер да снегопад. Печь растопили, пирогов оттаяли, самогона прихваченного выпили и спать решили ложиться. Легли, угнездились, а тут звук пошел страшный, словно железными когтями по бревнам избушки кто провел. И стук в дверь. Мишенька вскинулся, подбежал, а у самого зуб на зуб от ужаса не попадает.
— Кто там? — говорит.
— А из-за двери, — Это я, Мишенька! Маруся!
Отпер он дверь, и вправду Маруся на пороге стоит. Но какая! На пальцах мяса не осталось, отмерзло. Волосы чуть не до пят лохматятся седыми космами, лицо серое, а щек нет, отвалились и коренные зубы видно, черные зубы совсем, как угли. И руки она к нему с мольбой тянет. Вскрикнул Мишенька, как заяц, когда борзая его схватит в зубы. Дверь захлопнул и засов задвинул. А из-за двери слышится, — Миш-шенька-аа… Пусти меня к себе, Миш-шенька-а… Это я, твоя суженая, Марус-ся-я. Не оставляй меня на ветру-у, Миш-шенька-а… Холодно-о мне-е… Пус-сти-и… Сосед ни жив, ни мертв, пошевелиться не может, только шепчет, — не открывай… А Мишенька лицом переменился, глаза пустые стали, бессмысленные, как у пропащих пьяниц бывают, руки сами к засову тянутся. Сосед скулить стал, как собачонка, понял, что Мишка сейчас эту нечисть в избушку пустит. И точно, откинул Мишенька засов, а мертвая Маруся его руками обняла и в губы впилась, целует, значит. Мишенька обмяк, руки по швам уронил безвольно и не шевелится даже. Только краска с лица исчезать стала, сморщивается лицо его, как старая тряпка на солнцепеке. А у Маруси стали щеки затягиваться, исчезли дыры, лицо разгладилось, кожа стала розовая, да ровная, зубки стали белые и ровные, улыбнулась они и соседу подмигнула, у того чуть сердце не встало. А потом отстранилась от Мишеньки, руки разжала, и сложился он возле ее ног, навроде мешковины мокрой, будто без костей совсем. Маруся рассмеялась звонко, по-девичьи. Задорно так рассмеялась и попятилась со ступенек, потом исчезла, словно рассыпалась.
— Ладно, — протянула ворожея, сделаю, да только знай, что грех за это на твоей душе будет, не на моей! — Маруся ответила, что согласна, потому что все равно жизни нет, а так хоть кара настигнет его. Ведь улыбался ей, за руку брал, конфеты дарил, платочек она ему вышила и он забрал и целовал, а женился на другой.
— Не люблю его больше! — зарыдала Маруся, — но за то, что жизнь мне переломил, как прутик березовый и по ней сапогами прошелся, пусть наказание ему будет! Нашептала ворожея, яйца гусиные била, свечи жгла, углями стылыми на ноги Марусе сыпала, материю на ленточки рвала.
— Все, — сказала, — напортила так, что никому ни снять, ни перекинуть. Но помни, девка — весь грех на тебе.
Ушла Маруся, а глаза ее пожаром горели, такая ненависть в них полыхала и радость злобная лицо румянила. Добралась она до дома, свалилась на постель и три дня проспала. Мамка ее добудиться не могла. А, как проснулась, то и не рассказала, что сделала, да только щеками зарозовела и немножко на прежнюю Марусю похожа стала.
Зима пришла. А тут к сватам в дом Левонтьевна заявилась, вороньим взглядом за Мишеньку зацепилась, вызвала его на двор, достала из-за пазухи косточку какую-то птичью на веревочке и надеть заставила.
— Ворожили на тебя, — сказала ведунья, — да только глаз у меня видючий, вовремя посекла ворожбу. Носи не снимая ни днем, ни ночью косточку эту, вся чернота обратно пойдет, тебя минует. Понял?— Понял, понял, — закивал Мишенька. На шею амулет повесил и под рубаху спрятал. Кивнула Левонтьевна и ушла, даже не попрощалась ни с кем. Дня два прошло и пропала Маруся, как в воду канула. Искали, но не нашли. А местный дурачок Егорка божился, что видел, как она в лес ушла. Да клялся, что в одном платье, это в мороз то. Месяц к закату пошел, Марусина семья слезы горючие проливала, и не было от девки никакой весточки. Исчезла, как дым из печной трубы, словно в воздухе растаяла. А тут Мишенька с соседом решили за зайцами на охоту отправиться, взяли берданки да пирогов и в лес ушли. Провожала Катерина Мишеньку в сенях, жарко целовались они прощаясь, вслед мужу помахала молодая жена рукой и глазами провожала, пока в лесу они с соседом не скрылись. А потом, глядь, а косточка — оберег на полу валяется на перетертом шнурке. Ночью метель поднялась, какую в тех краях не видывали. Через три дня вернулся сосед, голова седая, глаза ввалились, на лице морщины крупной сеткой, хоть и моложе Мишеньки он был. И такое рассказал, что у всех волосы от ужаса зашевелились. Схолодало и добрались они с Мишенькой до охотничьей сторожки-заимки, решили переждать ветер да снегопад. Печь растопили, пирогов оттаяли, самогона прихваченного выпили и спать решили ложиться. Легли, угнездились, а тут звук пошел страшный, словно железными когтями по бревнам избушки кто провел. И стук в дверь. Мишенька вскинулся, подбежал, а у самого зуб на зуб от ужаса не попадает.
— Кто там? — говорит.
— А из-за двери, — Это я, Мишенька! Маруся!
Отпер он дверь, и вправду Маруся на пороге стоит. Но какая! На пальцах мяса не осталось, отмерзло. Волосы чуть не до пят лохматятся седыми космами, лицо серое, а щек нет, отвалились и коренные зубы видно, черные зубы совсем, как угли. И руки она к нему с мольбой тянет. Вскрикнул Мишенька, как заяц, когда борзая его схватит в зубы. Дверь захлопнул и засов задвинул. А из-за двери слышится, — Миш-шенька-аа… Пусти меня к себе, Миш-шенька-а… Это я, твоя суженая, Марус-ся-я. Не оставляй меня на ветру-у, Миш-шенька-а… Холодно-о мне-е… Пус-сти-и… Сосед ни жив, ни мертв, пошевелиться не может, только шепчет, — не открывай… А Мишенька лицом переменился, глаза пустые стали, бессмысленные, как у пропащих пьяниц бывают, руки сами к засову тянутся. Сосед скулить стал, как собачонка, понял, что Мишка сейчас эту нечисть в избушку пустит. И точно, откинул Мишенька засов, а мертвая Маруся его руками обняла и в губы впилась, целует, значит. Мишенька обмяк, руки по швам уронил безвольно и не шевелится даже. Только краска с лица исчезать стала, сморщивается лицо его, как старая тряпка на солнцепеке. А у Маруси стали щеки затягиваться, исчезли дыры, лицо разгладилось, кожа стала розовая, да ровная, зубки стали белые и ровные, улыбнулась они и соседу подмигнула, у того чуть сердце не встало. А потом отстранилась от Мишеньки, руки разжала, и сложился он возле ее ног, навроде мешковины мокрой, будто без костей совсем. Маруся рассмеялась звонко, по-девичьи. Задорно так рассмеялась и попятилась со ступенек, потом исчезла, словно рассыпалась.
Страница 2 из 3
