Птаха наряжала елку, когда в гостиной стало чуточку темнее. Блики на стеклянных шарах едва заметно потускнели, а огоньки мигающей гирлянды стали казаться ярче. Совсем незначительно, на какой-то мизер, но этого хватило, чтобы Птаха испуганно замерла. Страшная мысль заставила подпрыгнуть сердце: «Он пришел».
Добавить в моё избранное
12 мин, 28 сек 19129
Она медленно повернулась, обшаривая взглядом комнату. Ожидая, что вот-вот привычно дрогнет тень в каком-нибудь из углов. Например, за диваном, или за одним из кресел в цветастых чехлах. Он ведь и раньше всегда прятался за креслом. Но тени лежали спокойно, как им и полагалось.
— Перепады напряжения, — вслух успокоила себя Птаха.
Но коробку с игрушками отложила в сторону — настроение пропало. На небольшом журнальном столике у дивана стояла бутылка коньяка и пара бокалов. Птаха резко, с хрустом, свернула пробку, наплескала благородного напитка почти по узкое горлышко бокала и залпом выпила. Закашлялась, чувствуя, как мерзкий привкус растекается по языку. Она не любила алкоголь, но иногда только он мог помочь успокоится и загнать поглубже ненужные воспоминания.
Сходив в холл за сигаретами, присела на диван и закурила. Плеснула еще коньяка и задумчиво посмотрела в окно.
Чертов дом был чудо, как хорош. Даже окно в гостиной оказалось именно таким, о каком она всегда мечтала — огромным, от пола до потолка. Сквозь него прекрасно было видно силуэты молодых елей, сторожащих кирпичный забор, звездное небо над ними и темную громадину соседского дома, сонно глядящего оранжевыми пятнами окон.
Из четырех створок окна две можно было открывать и выходить на небольшую замощенную площадку с качелями и низким очагом, но Птахе не хотелось. Ей больше нравилось рассматривать сквозь стекло пласт снега, нарастающий внизу. Она все гадала, до какого уровня он поднимется за зиму.
Птаха подумала, что неплохо бы нарядить еще и ели во дворе. Игрушек потребуется больше, но это не вопрос — свистнуть Игорю, привезет целый мешок. Она довольно хмыкнула, представляя, с какой физиономией папин сторожевой пес будет выслушивать поручение. Наверняка, покраснеет от ярости, как ошпаренный рак. Пускай привыкает, все равно ничего сделать не сможет.
Птаха ухмыльнулась и отхлебнула из бокала. Но тут же закашлялась — увидела за окном то, отчего янтарный напиток пошел не в то горло.
На снегу у качелей явственно виднелась цепочка следов. Прямая, как стрела, она обрывалась у стекла двумя глубокими полосами на снежном срезе.
Птаха нервно затушила сигарету прямо об стол. Не отводя взгляда от окна, маленькими шажками подошла к нему, присела, разглядывая отпечатки. Они были похожи на собачьи, но все же не совсем. Следы от подушечек были слишком длинными, как и узкие прорези от когтей. Таких вытянутых пальцев и таких больших когтей нет ни у одной породы собак.
Она заворожено разглядывала мутные полосы подмерзшей влаги на стекле. Живот заныл от ужаса, колени вдруг ослабели, но вместе с этим внутри разливалось теплое чувство нежности. Ее песик вернулся.
Рука сама потянулась к ручке — открыть, убрать преграду. Но подмерзший механизм заартачился, не желая поддаваться. Птаха налегла всем весом, остервенело дергая створку. Та мелко тряслась, щелкая чем-то внутренним, металлическим, но не сдвигалась ни на миллиметр. Замок упорно держался, не позволяя повернуть ручку. Грязно ругаясь, Птаха билась о стеклянный заслон, пытаясь раскачать его, сдернуть, как-то пересилить. Но все без толку. Бешеная злость на упрямую стекляшку вспыхнула моментально. Плеснула на щеки горячими слезами, наполнила рот металлическим привкусом.
— Черт! Открывайся, тварь! — заорала Птаха, изо всех сил пиная створку.
Ногу пронзило болью от пальцев до колена, но преграда устояла. Тяжело дыша, Птаха сползла на пол и прижалась к стеклу лбом. Сердце колотилось где-то в горле, его судорожное токование закладывало уши, губы и ноздри грызла соль от слез. Большой палец на ноге пульсировал яркой болью, но кроме страданий она приносила и ясность мыслям. Птаху отпустило безумное и глупое желание открыть дверь, отпустил и приступ злости, осталась только усталость и боязливая дрожь где-то под ребрами.
— Перекур, — прошептала она, с трудом вставая.
Доковыляв до дивана, дрожащими руками вытащила из пачки сигарету и долго не могла высечь искру колесиком зажигалки. Наконец, огонек вспыхнул.
Первую Птаха прикончила всего в несколько затяжек. Тут же прикурила вторую, пустила пару колечек и откинулась на спинку дивана, задумчиво разглядывая, как дым вихляется в полете. Ей хотелось разглядеть в нем смысл. Может, знак, может, ответ. Хотя, ответ у нее был уже давно.
— Нет, я не хочу, — четко произнесла она.
— Ты мне больше не нужен, слышишь?
Прихрамывая, сходила за сумочкой, вытряхнула ее содержимое на стол. Среди кучи мелочей нашелся пузырек с таблетками. Птаха помучалась с хитрой крышкой, но все же открыла. Достав пару белых горошин, кинула на язык. Запила коньяком.
— Все, баста, карапузики. Никаких больше собак.
Собственный голос прозвучал незнакомо, как завывание ветра из печной трубы — жутко и хрипло. Почти так же звучал голос отца за пару дней до того, как он умер.
— Перепады напряжения, — вслух успокоила себя Птаха.
Но коробку с игрушками отложила в сторону — настроение пропало. На небольшом журнальном столике у дивана стояла бутылка коньяка и пара бокалов. Птаха резко, с хрустом, свернула пробку, наплескала благородного напитка почти по узкое горлышко бокала и залпом выпила. Закашлялась, чувствуя, как мерзкий привкус растекается по языку. Она не любила алкоголь, но иногда только он мог помочь успокоится и загнать поглубже ненужные воспоминания.
Сходив в холл за сигаретами, присела на диван и закурила. Плеснула еще коньяка и задумчиво посмотрела в окно.
Чертов дом был чудо, как хорош. Даже окно в гостиной оказалось именно таким, о каком она всегда мечтала — огромным, от пола до потолка. Сквозь него прекрасно было видно силуэты молодых елей, сторожащих кирпичный забор, звездное небо над ними и темную громадину соседского дома, сонно глядящего оранжевыми пятнами окон.
Из четырех створок окна две можно было открывать и выходить на небольшую замощенную площадку с качелями и низким очагом, но Птахе не хотелось. Ей больше нравилось рассматривать сквозь стекло пласт снега, нарастающий внизу. Она все гадала, до какого уровня он поднимется за зиму.
Птаха подумала, что неплохо бы нарядить еще и ели во дворе. Игрушек потребуется больше, но это не вопрос — свистнуть Игорю, привезет целый мешок. Она довольно хмыкнула, представляя, с какой физиономией папин сторожевой пес будет выслушивать поручение. Наверняка, покраснеет от ярости, как ошпаренный рак. Пускай привыкает, все равно ничего сделать не сможет.
Птаха ухмыльнулась и отхлебнула из бокала. Но тут же закашлялась — увидела за окном то, отчего янтарный напиток пошел не в то горло.
На снегу у качелей явственно виднелась цепочка следов. Прямая, как стрела, она обрывалась у стекла двумя глубокими полосами на снежном срезе.
Птаха нервно затушила сигарету прямо об стол. Не отводя взгляда от окна, маленькими шажками подошла к нему, присела, разглядывая отпечатки. Они были похожи на собачьи, но все же не совсем. Следы от подушечек были слишком длинными, как и узкие прорези от когтей. Таких вытянутых пальцев и таких больших когтей нет ни у одной породы собак.
Она заворожено разглядывала мутные полосы подмерзшей влаги на стекле. Живот заныл от ужаса, колени вдруг ослабели, но вместе с этим внутри разливалось теплое чувство нежности. Ее песик вернулся.
Рука сама потянулась к ручке — открыть, убрать преграду. Но подмерзший механизм заартачился, не желая поддаваться. Птаха налегла всем весом, остервенело дергая створку. Та мелко тряслась, щелкая чем-то внутренним, металлическим, но не сдвигалась ни на миллиметр. Замок упорно держался, не позволяя повернуть ручку. Грязно ругаясь, Птаха билась о стеклянный заслон, пытаясь раскачать его, сдернуть, как-то пересилить. Но все без толку. Бешеная злость на упрямую стекляшку вспыхнула моментально. Плеснула на щеки горячими слезами, наполнила рот металлическим привкусом.
— Черт! Открывайся, тварь! — заорала Птаха, изо всех сил пиная створку.
Ногу пронзило болью от пальцев до колена, но преграда устояла. Тяжело дыша, Птаха сползла на пол и прижалась к стеклу лбом. Сердце колотилось где-то в горле, его судорожное токование закладывало уши, губы и ноздри грызла соль от слез. Большой палец на ноге пульсировал яркой болью, но кроме страданий она приносила и ясность мыслям. Птаху отпустило безумное и глупое желание открыть дверь, отпустил и приступ злости, осталась только усталость и боязливая дрожь где-то под ребрами.
— Перекур, — прошептала она, с трудом вставая.
Доковыляв до дивана, дрожащими руками вытащила из пачки сигарету и долго не могла высечь искру колесиком зажигалки. Наконец, огонек вспыхнул.
Первую Птаха прикончила всего в несколько затяжек. Тут же прикурила вторую, пустила пару колечек и откинулась на спинку дивана, задумчиво разглядывая, как дым вихляется в полете. Ей хотелось разглядеть в нем смысл. Может, знак, может, ответ. Хотя, ответ у нее был уже давно.
— Нет, я не хочу, — четко произнесла она.
— Ты мне больше не нужен, слышишь?
Прихрамывая, сходила за сумочкой, вытряхнула ее содержимое на стол. Среди кучи мелочей нашелся пузырек с таблетками. Птаха помучалась с хитрой крышкой, но все же открыла. Достав пару белых горошин, кинула на язык. Запила коньяком.
— Все, баста, карапузики. Никаких больше собак.
Собственный голос прозвучал незнакомо, как завывание ветра из печной трубы — жутко и хрипло. Почти так же звучал голос отца за пару дней до того, как он умер.
Страница 1 из 4
