Едва утреннее солнце тронуло позолотой крыши, напоминающие китайские конические шляпы, как на разные голоса запели медные птицы и завыли собаки, заурчали львы. В сложенной из каменных блоков стене открылись ворота, выпуская из поселения длинные изогнутые трубы с раструбами в виде голов животных. В руках искусных трубачей карниксы издавали сильные и тревожные звуки траурной мелодии, расчищая путь процессии…
Добавить в моё избранное
12 мин, 16 сек 16599
Ероша волосы, язык продвигался ко лбу… Это уж слишком!
— Да ну, тебя, Боська! Лежи смирно! А не хочешь — брысь отсюда! — отпихивал кота через одеяло Костя.
Но кот не унимался. Костя почувствовал, как повлажнели волосы на голове, а внутри её сделалось горячо и тесно. Он выпростал из-под одеяла руки, чтобы схватить Боську и оттрепать паршивца за ухо, но вместо озорного пушистика нащупал что-то округло-твёрдое и влажно-холодное.
— А-а-а! — заорал Костя, судорожно отпихивая от себя это.
Череп со стуком скатился с кровати, развернулся и стал с разбега готовиться запрыгнуть снова. Костя вскочил на ноги и пнул его, что есть мочи. Черепушка с грохотом закатилась под кровать, успев цапнуть за ногу ржавыми челюстями. Нога тут же онемела, потом по ней побежало вверх тепло. Кожа ноги начала отвердевать и трескаться, становясь похожей на древесную кору. Зато внутри! Внутри всё кипело, иначе и не назовешь горячее бурление и перемешивание плоти и мыслей. Кровь превращалась в бродивший по-весеннему берёзовый сок и поднималась тёплыми волнами, приливала к пальцам рук и голове. Костя замер на месте, не в силах понять, что с ним происходит. С трудом поднял к глазам руки: вместо пальцев шевелились какие-то прутики. Доковылял до зеркала. Из головы, там, где до неё дотрагивалось чудовище, словно рога оленя, торчали ветки, на которых росли и набухали почки и быстро, словно в мультиках, раскрывались листочки.
Костя смотрел в глаза отражению. Да, у этого дерева были глаза — провалы! Два чёрных колодца зияли, затягивали в тоннель времени.
Костя смотрел в зеркало и, будто на старой фотографии с налётом сепии, видел украшенную рогами свою бедную голову. Он стоял, опираясь на причудливую спинку стула, в странной одежде — такую уже давно не носили. Стоп, да и лицо было вовсе не его, Костино, а… Его звали Томас Бирн. Из тех обедневших Бирнов, чьи предки некогда жили в старом замке на холме. Из тех Бирнов, в гербе которых издревле красовался чёрный ворон. Из тех Бирнов, для которых настали не лучшие времена… В то утро у Томаса разболелся зуб. Он не мог стоять в лавке, помогая отцу, не мог рубить жирные туши, подкладывая на прилавок лучшие куски. Проклятый зуб пульсировал болью, будто по нему долбили молотком. У Томаса перекосило физиономию. Это отпугивало покупателей. Тогда его отец скрепя сердце выделил монету для дантиста. Томасу пришлось пережить несколько болезненных часов, пока дупло не залатали большой серебряной пломбой. И вот, когда он, измученный, возвращался от зубодёра, путь преградил этот выскочка Норкус. Он раздавал листовки в окружении таких же сопляков. И нагло смеясь, посмел предложить жалкую бумажонку ему, Бирну. Такого Томас вытерпеть уже не мог. Позабыв о боли, он сунул в рот пальцы и издал пронзительный свист. Тут же на улицу высыпали сыновья лавочников и ученики мясников, не успев снять с себя окровавленные фартуки, что оказалось весьма кстати. Молокососы из дойчес юнгфолька бросились врассыпную. Но от красной молодёжи не так-то легко скрыться. Лавочники показали, кто из них настоящие гитлерюгендцы. Эта была славная бойня!
Томас лично вонзил нож, который всегда носил при себе, в шею змеёныша. И с хладнокровным наслаждением нанёс ещё несколько ударов. Это была справедливая месть за их родовой замок! Даже папаша Бирн одобрительно осклабился. Но почему-то все, и даже пастор, приняли сторону Норкуса. «Никто не отнимет у нас надежду на то, что наступит день мести», — разглагольствовали они. Но это мы ещё посмотрим!
Томас Бирн стоял под прицелом фотографического аппарата и еле сдерживал ярость и дрожь. Официальное фото для уголовного дела было испорчено. Какие-то рога… невесть откуда взявшаяся ворона. Но сам Томас хорошо знал: на фото проявилась его история, зашифрованная для потомков. Его праведный гнев, требующий мщения!
Томаса Бирна посадили за решётку, а потом, когда разгорелась война, послали на фронт. Так он попал в Россию. Но правду говорят, смерть — это середина долгой жизни.
И час настал! Подростки глядели друг другу в глаза. И тот, что из настоящего, ощущал себя продолжением того, из прошлого.
— Никто не отнимет у нас надежду на то, что наступит день мести, — повторил Костя с решимостью.
— И что мне надо сделать?
— Пойди и убей! Сначала — кота!
Валентина вышла из офиса, когда серая акварель сумерек сгущалась, готовая лечь под более тёмные мазки ночи. Матери-одиночки должны работать много, чтобы прокормить свои чада. Освещённое крыльцо супермаркета высветило афишу заезжего зоопарка. «В воскресенье надо будет сводить Костика», — подумала Валентина и зашла в магазин за продуктами. Каждый раз, задерживаясь на работе, она мучилась чувством вины и тревоги. Целыми днями ребёнок предоставлен самому себе. «Надо купить ему что-нибудь вкусненькое!» У подъезда стояла скорая. Сердце ёкнуло. Что-то случилось с её ребёнком! Ноги подкосились. Валентина топталась у двери, не в силах перешагнуть порог.
— Да ну, тебя, Боська! Лежи смирно! А не хочешь — брысь отсюда! — отпихивал кота через одеяло Костя.
Но кот не унимался. Костя почувствовал, как повлажнели волосы на голове, а внутри её сделалось горячо и тесно. Он выпростал из-под одеяла руки, чтобы схватить Боську и оттрепать паршивца за ухо, но вместо озорного пушистика нащупал что-то округло-твёрдое и влажно-холодное.
— А-а-а! — заорал Костя, судорожно отпихивая от себя это.
Череп со стуком скатился с кровати, развернулся и стал с разбега готовиться запрыгнуть снова. Костя вскочил на ноги и пнул его, что есть мочи. Черепушка с грохотом закатилась под кровать, успев цапнуть за ногу ржавыми челюстями. Нога тут же онемела, потом по ней побежало вверх тепло. Кожа ноги начала отвердевать и трескаться, становясь похожей на древесную кору. Зато внутри! Внутри всё кипело, иначе и не назовешь горячее бурление и перемешивание плоти и мыслей. Кровь превращалась в бродивший по-весеннему берёзовый сок и поднималась тёплыми волнами, приливала к пальцам рук и голове. Костя замер на месте, не в силах понять, что с ним происходит. С трудом поднял к глазам руки: вместо пальцев шевелились какие-то прутики. Доковылял до зеркала. Из головы, там, где до неё дотрагивалось чудовище, словно рога оленя, торчали ветки, на которых росли и набухали почки и быстро, словно в мультиках, раскрывались листочки.
Костя смотрел в глаза отражению. Да, у этого дерева были глаза — провалы! Два чёрных колодца зияли, затягивали в тоннель времени.
Костя смотрел в зеркало и, будто на старой фотографии с налётом сепии, видел украшенную рогами свою бедную голову. Он стоял, опираясь на причудливую спинку стула, в странной одежде — такую уже давно не носили. Стоп, да и лицо было вовсе не его, Костино, а… Его звали Томас Бирн. Из тех обедневших Бирнов, чьи предки некогда жили в старом замке на холме. Из тех Бирнов, в гербе которых издревле красовался чёрный ворон. Из тех Бирнов, для которых настали не лучшие времена… В то утро у Томаса разболелся зуб. Он не мог стоять в лавке, помогая отцу, не мог рубить жирные туши, подкладывая на прилавок лучшие куски. Проклятый зуб пульсировал болью, будто по нему долбили молотком. У Томаса перекосило физиономию. Это отпугивало покупателей. Тогда его отец скрепя сердце выделил монету для дантиста. Томасу пришлось пережить несколько болезненных часов, пока дупло не залатали большой серебряной пломбой. И вот, когда он, измученный, возвращался от зубодёра, путь преградил этот выскочка Норкус. Он раздавал листовки в окружении таких же сопляков. И нагло смеясь, посмел предложить жалкую бумажонку ему, Бирну. Такого Томас вытерпеть уже не мог. Позабыв о боли, он сунул в рот пальцы и издал пронзительный свист. Тут же на улицу высыпали сыновья лавочников и ученики мясников, не успев снять с себя окровавленные фартуки, что оказалось весьма кстати. Молокососы из дойчес юнгфолька бросились врассыпную. Но от красной молодёжи не так-то легко скрыться. Лавочники показали, кто из них настоящие гитлерюгендцы. Эта была славная бойня!
Томас лично вонзил нож, который всегда носил при себе, в шею змеёныша. И с хладнокровным наслаждением нанёс ещё несколько ударов. Это была справедливая месть за их родовой замок! Даже папаша Бирн одобрительно осклабился. Но почему-то все, и даже пастор, приняли сторону Норкуса. «Никто не отнимет у нас надежду на то, что наступит день мести», — разглагольствовали они. Но это мы ещё посмотрим!
Томас Бирн стоял под прицелом фотографического аппарата и еле сдерживал ярость и дрожь. Официальное фото для уголовного дела было испорчено. Какие-то рога… невесть откуда взявшаяся ворона. Но сам Томас хорошо знал: на фото проявилась его история, зашифрованная для потомков. Его праведный гнев, требующий мщения!
Томаса Бирна посадили за решётку, а потом, когда разгорелась война, послали на фронт. Так он попал в Россию. Но правду говорят, смерть — это середина долгой жизни.
И час настал! Подростки глядели друг другу в глаза. И тот, что из настоящего, ощущал себя продолжением того, из прошлого.
— Никто не отнимет у нас надежду на то, что наступит день мести, — повторил Костя с решимостью.
— И что мне надо сделать?
— Пойди и убей! Сначала — кота!
Валентина вышла из офиса, когда серая акварель сумерек сгущалась, готовая лечь под более тёмные мазки ночи. Матери-одиночки должны работать много, чтобы прокормить свои чада. Освещённое крыльцо супермаркета высветило афишу заезжего зоопарка. «В воскресенье надо будет сводить Костика», — подумала Валентина и зашла в магазин за продуктами. Каждый раз, задерживаясь на работе, она мучилась чувством вины и тревоги. Целыми днями ребёнок предоставлен самому себе. «Надо купить ему что-нибудь вкусненькое!» У подъезда стояла скорая. Сердце ёкнуло. Что-то случилось с её ребёнком! Ноги подкосились. Валентина топталась у двери, не в силах перешагнуть порог.
Страница 3 из 4
