Болванчик

Вышедшая из моды мебель, скатерть с бахромой, разостланная на круглом столе, матерчатый колпак абажура на лампе под потолком, многоярусные галереи книжных полок, шторы с рюшами, шкаф, уставленный расписной посудой, диван с валиками по бокам — этим и многим другим была набита его квартира на втором этаже в старом доме. Дядя был мужчиной в возрасте — редковолосым, с наметившимся брюшком, всегда гладко бритым, но каким-то невыразительным, будто выцветшим. Он в совершенстве владел китайским языком и много лет прожил за рубежом — свидетельством этого периода ютились по углам квартиры безделушки, и висели на стенах куски желтого, исчерченного черным, шелка. Не знаю, отчего, но в моем детстве мы редко бывали у дяди в гостях. Уже потом, после смерти отца, когда — я понимаю теперь — для нас наступили не лучшие времена, моя мать зачастила к деверю. Меня она брала с собой — наверное, мое присутствие прибавляло ей уверенности. Настроения, вызываемые у нее этими визитами, чередовались: иногда мать была смущенной — это значило, что она шла занимать деньги; в других случаях держалась с преувеличенным достоинством — следовательно, направлялась отдавать долг.

Из всех дядиных диковин мне отчего-то приглянулась небольшая фарфоровая куколка — китаянка в цветастом халате, сидевшая с развернутым веером в руке. Ее голова, увенчанная пышной, свернутой клубами прической, была способна покачиваться из стороны в сторону, и это умение меня завораживало. Находясь у дяди, я проводил время, стоя перед комодом, на котором обреталась кукла, в ожидании сквозняка или дрожи пола, выводивших игрушку из неподвижности. Трогать ее самостоятельно я не решался — слишком хрупкой казалась она мне.

— Тебе нравится болванчик? — снисходительно полюбопытствовал дядя однажды, заметив мой интерес.

— Болванчик?

Я не сразу понял, о ком он говорит — точнее, о чем. Слово «болванчик» не могло относиться к изящной даме-статуэтке.

Дядя пояснил:

— Так издавна принято называть эту игрушку на Руси. Знай кивает себе, не задумываясь… Он легонько щелкнул китаянку по виску ногтем, и та принялась безостановочно раскачивать головой из стороны в сторону, будто удивлялась чему-то.

— Как у нее это получается? — спросил я.

Дядя взялся пальцами за головку и поднял ее. Шея куклы удлинилась, она тянулась и тянулась вслед за фарфоровой черепушкой, выползая из ворота платья. Как-то раз — в детстве — у меня появилась на пальце бородавка. Мать капала на нее уксусной эссенцией — от этого гладкий белый бугорок на коже, обожженный едкой жидкостью, постепенно почернел и разделился на гранулы. Я подцепил ногтями одно из черных зернышек и отковырнул его; за спекшейся корочкой из лунки вылез бледный полупрозрачный корешок бородавки — до того длинный, будто он пророс в палец до кости. Увидев этот хвостик, я испытал чувство неодолимой гадливости. Такое же ощущение вызвало у меня теперь кукольная шейка, извлеченная дядей из обезглавленного тела. В утолщении на кончике фарфорового отростка, должно быть, была вплавлена тяжелая дробина. Там, где у мужчин на горле находится адамово яблоко, у куклы торчал тонкий черный шип. Второй шип имелся с противоположной стороны, под затылком. Шипы укладывались в пазы кукольного воротничка, и все устройство получало возможность колебаться, точно маятник, заставляя болванчика качать головой.

С того дня фарфоровая игрушка стала для меня хранителем неприятного секрета. Внешне она по-прежнему привлекала меня, но я всегда помнил, что внутри у нее скрывается пугающая суть.

А еще я пристрастился к дядиным книгам. Однажды, взяв одну из них, я увидел картинку — узкоглазого человека в громоздкой одежде, вырисованной изломанными линиями.

— Это самурай? — спросил я.

Дядя сморщился, будто я ляпнул что-то бестактное, и ответил:

— Нет, это даос.

Я наугад раскрыл книгу и прочел короткую, в полстраницы, историю о путешественнике, решившем переночевать в развалинах дома, где лежало мертвое тело. Ночью покойник на глазах странника поднялся и, обняв статую Будды, расхохотался: в пустотелой скульптуре были спрятаны его деньги.

Я был поражен: сказка совершенно не походила на то, что доводилось мне читать прежде. Обычная на вид книга была, как китайский болванчик — с жутким секретом.

— Можно, я возьму ее почитать?

Дядя разрешил нехотя.

— Когда ты ее вернешь? — строго осведомился он.

Думаю, что к просьбе он отнесся так же, как к займам моей матери.

Я почувствовал это и был к книге преувеличенно бережен, обернул обложку в газету и самостоятельно принес назад точно в срок. Протянул ее дяде через порог и торопливо спустился по лестнице.

Другую книгу я рискнул попросить лишь во время следующего визита с матерью. Возвратил я ее снова сам. Таким было начало моих собственных с дядей взаимоотношений.

Сначала меня привлекали в дядиных книгах лишь чудеса и битвы.