Я — Бобо

Мы подтаскивали вёдра с собранными овощами к механизму, который вчера приняли за груду металлолома. Рыжий йети открывал скрипучую ржавую заслонку, похожую на дверцу в старой деревенской печи, быстро засыпал туда принесённую нами снедь, огурцы — отдельно от гороха. С ласковым порыкиванием хлопал лапищей машину по кожуху, она вздрагивала, и из небольшого верхнего отверстия ему на ладонь выскакивал маленький ярко-зелёный кубик. Из десяти вёдер овощей получался один кубик со стороной в один сантиметр. Йети складывал кубики в небольшое красное пластмассовое ведёрко. За день каторжной работы это ведро редко наполнялось полностью.

Затем я стал свидетелем уничтожения отцовской машины. Рыжий содрал обшивку, скатал её в компактный рулон и засунул в эту дрожащую груду металлолома. Туда же закинул сорванные с нас золотые цепи, мою — с мамашиным портретом в кулоне, Эда — с полумесяцем и звездой. Похлопал по машине и зарычал — с другой интонацией. Через несколько секунд из боковой дверцы выкатились на землю десять огромных, ярко-красных, внутри позолоченных кастрюль и таких же мисок. Йети вновь засунул эту посуду в машину, а вынул пронзительно-красный, с тончайшими золотыми прожилками, кубик, похожий на драгоценный камень. Серо-зелёная тут же обкрутила его проволокой и вдела в мочку, как серьгу. Потом в механизм полетело всё, что осталось от машины — мотор, рама, сиденья, колеса. Аккуратные кубики разных оттенков серого цвета легли в красное пластмассовое ведёрко.

— А, пусть будет, — ехидно ухмыльнулся йети, глядя на меня.

Мы вкалывали до темна, а ночью всё повторилось — скрип, хлопки и рычание из землянки и мой кошмар — окровавленные запястья, дикая боль, унижение и жуткая вонь.

Потекла нескончаемая, однообразная череда дней, наполненных каторжным трудом и ночей, заполненных жутью.

Мы таскали центнеры овощей с поля, йети превращали их в кубики, а кубики отправляли в огромное хранилище, вырубленное в скальной породе глубоко под землёй. Огромные стеллажи в стенах были почти доверху забиты разноцветной мозаикой запасов. Периодически появлялись другие самцы и самки, приносили ананасы, бананы, апельсины, манго, гранаты и вновь исчезали, а рыжий перерабатывал и складировал запасы:

— Скоро будет холодно, очень холодно и ночь, долгая-долгая ночь. Вы, люди, погубите планету. Спасти всех нам нельзя, изменить ситуацию — тоже. Но некоторых мы можем сохранить, так же как животных и растения, — сказал йети, засовывая в машину приблудившуюся бродячую шавку. На ладонь ему упал маленький буроватый кубик. Он вновь закинул его в верхнее отверстие и из-за заслонки с испуганным визгом выскочила грязная лохматая собачонка.

— Вот, смотрите, — он показал на своё ожерелье.

Впервые я имел возможность вблизи рассмотреть эти странные кубики на его шее: молочно белые с золотистыми прожилками, цвета слоновой кости с огненно рыжими, глубокого чёрного цвета, светло-коричневые, красноватые, они были странно скреплены между собой. Из верхней грани каждого кубика выбивалась тонкая прядь человеческих волос: золотистых, огненно-рыжих, чёрных, коричневых, они, переплетаясь, образовывали шнурок — основу.

— Мои, любимые, — похлопал он себя по груди.

Я покрылся липким потом. В очередной раз абсурдность и жуть происходящего норовили выбить из меня разум.

Каждый день я ждал, что нас, наконец, найдут. У отца достаточно власти и средств, чтобы прочесать каждый квадратный метр области.

Но этого места как будто не существовало в реальном человеческом мире: над ним не пролетали самолёты, ни разу вблизи не показалась машина, даже отары овец не проходили в пределах видимости.

Ночами, в самый знойный и засушливый период, над полями и садом, как по заказу, моросил тёплый дождик, овощи и фрукты пёрли со страшной силой, мы вкалывали, не разгибаясь.

Так прошло лето и часть осени.

Ранним октябрьским утром, зябко поёживаясь, я выбрался из землянки. Одежда превратилась в лохмотья и нисколько не согревала. Привычно побрел к кучке вёдер, готовясь приступить к осточертевшей работе, и остолбенел: прямо на меня шёл рыжий йети, а с ним две девицы. Полуголые длинноволосые платиновые блондинки, в коротких юбочках из серебристо-зелёных и жёлтых ивовых листьев. Ослепительно белая кожа сияла на солнце, глаза — цвета зеленоватой речной воды. Вокруг груди одной из них змеился тонкий серебристый шрам, и у обеих — сбегали извилистыми ручейками от диафрагмы — в самый низ, под листья. Они взглянули на меня и засмеялись прозрачным русалочьим смехом:

— Привет, Борюсик. Как поживаешь? Плохо? А мы по твоей милости совсем не жили, всё лето. Вот теперь заживём. Кровь твою будем пить, Борюнчик. Свежую, живую, тёплую кровь, — и потянули ко мне белые тонкие руки с длинными зелёными ногтями.

Как только до меня дошло, что это воскресли убитые Верка и Ирка, провалился в спасительное беспамятство.