Эта история произошла с моей бывшей подругой Леной, хотя я в некоторой степени тоже в ней замешана. Мы дружили с раннего, ещё бессознательного возраста и в общем-то считались почти сёстрами. Наши мамы — моя и тётя Оля — дружили так же хорошо, и по этой причине нас часто сводили вместе, а также оставляли на ночёвку друг у дружки.
Добавить в моё избранное
6 мин, 13 сек 17038
Мой папа в шутку называл нас «бабский батальон». По утрам кто-нибудь из родителей нас забирал. Для нас с Ленкой такие ночёвки были просто праздником — можно шептаться всю ночь! Чаще всего оставляли ночевать меня — в то время квартира Лениных родителей была побольше и места всем хватало. Лена жила с мамой. Её отца я помню плохо, позже я узнала, что он поехал на заработки и разбился в автокатастрофе, когда нам с ней было года по три. Его мать — Ленина бабушка — была весьма странной женщиной. Нет, ни в каких явных злодеяниях она замечена не была, но в семье её чуждались — после смерти сына бабка сильно страдала и окончательно замкнулась в себе. Поэтому неудивительно, что когда она начала болеть, забирать её никто не захотел. В конце концов её ноги разбил паралич. Невестка, тётя Оля, оказалась самой добросердечной и перевезла свекровь к себе. Нам тогда было лет 7. Купили ей бэушное инвалидное кресло и поселили её в спальне напротив Ленкиной, я это хорошо помню.
Со дня её переезда ничего особо не поменялось — бабушка вела себя тихо, ела что дают, не капризничала и не доставляла никаких хлопот. Во время наших приходов её и вовсе не было слышно, поэтому видела я её лишь пару раз — во время совместных ужинов. Обычная сморщенная старуха, глаза выцветшие, почти всё время опущены в тарелку. Меня немного пугали её руки — длинные, сморщенные, с короткими толстыми синюшными ногтями. На одной руке всегда висела красная нить на манер браслета. Во время таких ужинов я, маленькая, как завороженная наблюдала за её уродливыми руками, и вот как-то под моим взглядом нить на бабкиной руке зацепилась за край стола и порвалась. Бабуля подняла на меня своё каменное лицо и одарила долгим, неподвижным взглядом. Сначала я смутилась, потом заёрзала на стуле… а она всё смотрела на меня. И как ни странно, этого никто не замечал — ни Ленка, ни наши с ней мамы. Вскоре я забыла об этом. Меня начало волновать другое — Лена начала болеть. И не простудами, а чем-то вовсе непонятным. Я смутно помню то время, однако когда я приходила с мамой к подруге в гости, мы больше не играли так весело, как раньше. Лена всё больше лежала на кровати и вовсе отказывалась выходить из спальни. Я как могла развлекала её, а она, помню, смеялась своим пожелтевшим личиком на фоне огромных подушек… Тётя Оля не могла понять, в чём дело — покупала витамины, таскала по врачам — без толку. Единственное, что хоть как-то оживляло подружку, это мои приходы, поэтому мы с мамой старались навещать их почаще.
И вот в один прекрасный день мы в очередной раз зашли в гости. В тот день Ленка была особенно плоха и почти не разговаривала, я лежала напротив неё на маленьком диванчике и рассказывала ей разные истории, сказки, импровизировала на ходу, короче, хоть что-то, что бы могло её заинтересовать. Мне было ужасно жаль подругу, и как я ни пыталась её расспросить, слышала только одно — «Голова болит». Болит, и хоть ты убей!
В конце концов родительницы уложили нас спать, а сами отправились, как я позже узнала, прогуляться вокруг нашей многоэтажки. Лена уснула быстро, в той же позе, в которой лежала весь вечер. В свете коридора, который специально для нас не выключался, её лицо казалось совсем неживым, впалым и восковым. Я долго посматривала на неё, пугалась, но всё равно смотрела и не могла уснуть. Но в конце концов дремота одолела меня. Проснулась я глубокой ночью от того, что рука, торчащая из-под одеяла, невероятно затекла и замёрзла. Свет в коридоре не горел. Комнату едва освещал уличный фонарь. Едва я хотела размять руку, как поняла что над Лениной кроватью, спиной ко мне, кто-то стоит и тихонько монотонно шепчет. Сперва я подумала, что это Ленина мама, но потом всмотрелась в сгорбленный силуэт и похолодела от непонятного ужаса. Говорят, дети чувствуют зло, им открыто намного больше, чем взрослым. В тот миг я поняла, что в этой комнате творится что-то очень-очень плохое. Сгорбленная фигура ужасно напоминала странную бабку из комнаты напротив. Но этого быть не могло! Ленина бабушка передвигалась исключительно в инвалидном кресле… Хотелось вскочить и бежать, закрыться в ванной, кричать, разбудить всех, но в то же время я даже думать боялась, что будет, если она заметит, что я не сплю. По инерции я стала затаивать дыхание, чтобы быть как можно незаметнее, и старуха, видимо, почувствовала это. В одну ужасную, бесконечную секунду она повернула ко мне своё морщинистое лицо и уставилась выпученными, безумными глазами. Я смотрела на неё не отрываясь и не в силах пошевелиться от ужаса.
Тогда она не слышно подняла палец к губам и издала тихое «Тссссс». Затем бабка вернулась в прежнее положение и продолжила шептать. Я лежала, раздираемая ужасом, чувствуя, как тело под пуховым одеялом покрывается гусиной кожей. Так прошло несколько минут. А может, вечность. В конце концов старуха закончила шептать и неслышной походкой поплыла к двери. Я не отрывала от неё взгляда. Подойдя к своей спальне, она тихо открыла дверь и исчезла за ней. Я лежала ни жива ни мертва.
Со дня её переезда ничего особо не поменялось — бабушка вела себя тихо, ела что дают, не капризничала и не доставляла никаких хлопот. Во время наших приходов её и вовсе не было слышно, поэтому видела я её лишь пару раз — во время совместных ужинов. Обычная сморщенная старуха, глаза выцветшие, почти всё время опущены в тарелку. Меня немного пугали её руки — длинные, сморщенные, с короткими толстыми синюшными ногтями. На одной руке всегда висела красная нить на манер браслета. Во время таких ужинов я, маленькая, как завороженная наблюдала за её уродливыми руками, и вот как-то под моим взглядом нить на бабкиной руке зацепилась за край стола и порвалась. Бабуля подняла на меня своё каменное лицо и одарила долгим, неподвижным взглядом. Сначала я смутилась, потом заёрзала на стуле… а она всё смотрела на меня. И как ни странно, этого никто не замечал — ни Ленка, ни наши с ней мамы. Вскоре я забыла об этом. Меня начало волновать другое — Лена начала болеть. И не простудами, а чем-то вовсе непонятным. Я смутно помню то время, однако когда я приходила с мамой к подруге в гости, мы больше не играли так весело, как раньше. Лена всё больше лежала на кровати и вовсе отказывалась выходить из спальни. Я как могла развлекала её, а она, помню, смеялась своим пожелтевшим личиком на фоне огромных подушек… Тётя Оля не могла понять, в чём дело — покупала витамины, таскала по врачам — без толку. Единственное, что хоть как-то оживляло подружку, это мои приходы, поэтому мы с мамой старались навещать их почаще.
И вот в один прекрасный день мы в очередной раз зашли в гости. В тот день Ленка была особенно плоха и почти не разговаривала, я лежала напротив неё на маленьком диванчике и рассказывала ей разные истории, сказки, импровизировала на ходу, короче, хоть что-то, что бы могло её заинтересовать. Мне было ужасно жаль подругу, и как я ни пыталась её расспросить, слышала только одно — «Голова болит». Болит, и хоть ты убей!
В конце концов родительницы уложили нас спать, а сами отправились, как я позже узнала, прогуляться вокруг нашей многоэтажки. Лена уснула быстро, в той же позе, в которой лежала весь вечер. В свете коридора, который специально для нас не выключался, её лицо казалось совсем неживым, впалым и восковым. Я долго посматривала на неё, пугалась, но всё равно смотрела и не могла уснуть. Но в конце концов дремота одолела меня. Проснулась я глубокой ночью от того, что рука, торчащая из-под одеяла, невероятно затекла и замёрзла. Свет в коридоре не горел. Комнату едва освещал уличный фонарь. Едва я хотела размять руку, как поняла что над Лениной кроватью, спиной ко мне, кто-то стоит и тихонько монотонно шепчет. Сперва я подумала, что это Ленина мама, но потом всмотрелась в сгорбленный силуэт и похолодела от непонятного ужаса. Говорят, дети чувствуют зло, им открыто намного больше, чем взрослым. В тот миг я поняла, что в этой комнате творится что-то очень-очень плохое. Сгорбленная фигура ужасно напоминала странную бабку из комнаты напротив. Но этого быть не могло! Ленина бабушка передвигалась исключительно в инвалидном кресле… Хотелось вскочить и бежать, закрыться в ванной, кричать, разбудить всех, но в то же время я даже думать боялась, что будет, если она заметит, что я не сплю. По инерции я стала затаивать дыхание, чтобы быть как можно незаметнее, и старуха, видимо, почувствовала это. В одну ужасную, бесконечную секунду она повернула ко мне своё морщинистое лицо и уставилась выпученными, безумными глазами. Я смотрела на неё не отрываясь и не в силах пошевелиться от ужаса.
Тогда она не слышно подняла палец к губам и издала тихое «Тссссс». Затем бабка вернулась в прежнее положение и продолжила шептать. Я лежала, раздираемая ужасом, чувствуя, как тело под пуховым одеялом покрывается гусиной кожей. Так прошло несколько минут. А может, вечность. В конце концов старуха закончила шептать и неслышной походкой поплыла к двери. Я не отрывала от неё взгляда. Подойдя к своей спальне, она тихо открыла дверь и исчезла за ней. Я лежала ни жива ни мертва.
Страница 1 из 2
