Грачи прилетели

Сердце гулко стучало в груди мужчины, разгоняя горячую кровь по венам. Взмахнул топором и ударил по подножию деревянного идола. Затих вмиг лес, ни веточки не шелохнётся, только стук топора разлетается, и с каждым ударом отступали, пятясь, волки в чащу леса. Подкосился идол и повалился в снежный плен. Богдан срубил крупных еловых веток, уложил на снег пушистые лапы и связал их крепко веревкой, а затем перекатил идола на настил зеленый. Утер хлопец пот со лба рукавицей, подхватил веревку и потащил свою ношу к речной заводи. Вышел на берег, спустился на лед, снова взялся за топор, стали ледяные осколки лететь во все стороны. Запыхался староста, скинул на снег тулуп, остался в одной рубахе. Торопился он, как мог, время к полночи близилось. Когда высек прорубь нужного размера, подтащил идола и опустил его в проём. Поднял голову ясновец, а на берегу девица стоит в сарафане, расшитом золотой тесьмой да каменьями, косы смольные, что змеи, на груди покоились. Посмотрел Богдан в её очи бездонные, и таким холодом его обдало, что зубы застучали. Стал тонуть деревянный столб, в пучину водную опускаясь. В тот момент образ девицы, словно марево, заклубился, и стала она стареть с каждой пядью идола, ушедшей под воду. Ссохлась кожа ее, что кора от дерева оторванная, морщины, словно рытвины, избороздили лицо, косы засеребрились, будто инеем покрытые, а дорогой наряд в черное рубище превратился. Отпрянул мужчина в суеверном страхе от берега.

— Что же ты такое?! Как звать тебя? — вопрошал он.

Простерла к нему руки старуха, распахнула губы и зашептала.

— Не чудище я. Давеча не ты ли меня о милости молил?! Что ж теперь бежишь без оглядки?! Величают меня… Тут лед под ногами пятящегося Богдана треснул, и рухнул он в Язву, и сомкнулась над ним ледяная преграда. Покачала головой старуха и растворилась в лунном свете, будто и не было её. Когда же на берег вышли Тихон с парубками, что отправились на поиски старосты, на льду только топор да тулуп остались. А поутру в село грачи прилетели.