Пережившая рабство в Гольянове Бакия Касимова — о жизни после освобождения, поисках дочери и судебных разбирательствах...
Добавить в моё избранное
13 мин, 9 сек 761
Здесь болит, здесь щиплет. Покупатели спрашивали, что с нами, но Жансулу нас так научила отвечать: «Муж бил, какая вам разница?». А куда нам было жаловаться?
Я один раз в 2009 году убежала. Меня в тот день Жансулу сильно побила, потому что я не успевала обслуживать покупателей. Я зашла на склад, а там дверь открыта — впервые так было. И я побежала. Было холодно, а я в лосинах, шлепках резиновых и в гипюровой водолазке. Неделю я так на улице жила. Сначала спала в подъезде, покупатели знакомые встречались: кто куртку дал, кто помыться к себе пустил, кто как-то с едой помог. Я обратилась в посольство [Узбекистана], там мне никто не помог. Пошла в полицию рядом с посольством, меня отправили в ОВД Гольяново.
В Гольяново меня увидела одна покупательница. Я ее просила не говорить хозяйке об этом, она пообещала, что не скажет, пускала к себе домой: поспать, помыться, поесть. А потом Жансулу ее спросила, не видела ли она меня, а та ей говорит: «Так Бакия у меня дома сидит». И я однажды просыпаюсь, глаза открываю — а Жансулу передо мной сидит. Я в шоке была. Была уверена, что она точно меня убьет. Но она сказала: «Ты прости меня». Плакала, говорила: «Я тебя не буду бить». Она же хамелеон была. А куда мне идти? Я пошла обратно. Два месяца нормально со мной Жансулу разговаривала, не била, а после этого — опять все как раньше.
Я думаю, что Жансулу — сумасшедшая. Она когда-то сама так же, как мы, работала. Она нам, когда водку пили, постоянно говорила: «Не думайте, так просто все не будет, мы когда-то тоже так работали: на холоде стояли». Она нам мстила за то, что сама ходила по улице и мерзла.
В 2012 году от нас одна девушка вырвалась и уехала в Казахстан. Она пошустрее была. Четыре месяца проработала, попросила в какой-то момент у клиента телефон, встала в месте, где у камер слепая зона — у нас 30 камер в магазине было — и позвонила маме, сказала: «Забери, меня бьют». Через неделю за ней мать приехала, сделали вид, будто ничего не было, Жансулу ее отпустила. И эта девушка мне сказала: «Сестра, давай свой адрес, я родителям твоим расскажу». Я ей написала адрес, и она связалась с моей матерью. Так постепенно у нас все задвигалось, родители связались с другой девушкой — Зариной, и позже они как-то вышли на Олега Мельникова из «Альтернативы» и уже стали продумывать наше освобождение.
Я помню тот день: как мы ждали, как журналисты и волонтеры зашли в магазин, как мама моя пришла. Я была в шоке. Не плакала, откуда слезам взяться? Я десять лет рыдала, у меня уже слез не было. Помню, как с мамой сижу, а Жансулу подходит и спокойно спрашивает: «Бано, что случилось?». А я с мамой сижу и боюсь, что меня заберут и обратно привезут. А сейчас ничего не боюсь, хочу добиться справедливости. Меня бесит, что я десять лет была в рабстве. Если бы я в другом месте работала, у меня бы свое жилье уже было бы.
У меня после этой работы нервный тик развился, я каждые 5-6 месяцев делаю глазные уколы. Когда нервничаю, разговариваю или кушаю, внутри тянет, закрываются глаза. Немного успокоюсь — и тогда уже не закрываются. Это из-за того, что в голову был удар. На каждый укол 20-30 тысяч рублей уходит. Плюс у меня пальцы сломанные, шрамы на груди, на лице, кости все сломаны, болят, когда погода портится. Зубы Жансулу тоже мне выбила, у меня сейчас протезные зубы все. Да и мы же всегда стоя работали — из-за этого на ногах варикоз везде.
В 2012 году мы вышли на свободу, в 2013 год находились в Москве и в Подмосковье, а в конце года уехали на родину. В 2014 году я вернулась в Москву — был суд, хотелось добиться справедливости. Я нашла работу в другом месте, познакомилась с парнем, родила еще двух детей. Я влюбилась в него, думала, отсюда выйду, хорошо буду жить. А он оказался женатым. Мы три года с ним прожили, а потом я ему сказала: «Ладно, давай расстанемся, ты со своей женой живи». А что делать? Жизнь такая.
Сейчас у меня закончился срок патента (документ, который дает право работать иностранному гражданину, прибывшему в Россию в порядке, не требующем получения визы). Его нужно каждый месяц делать, платить 5350 рублей, еще регистрацию в Москве продлять и за квартиру платить 5 тысяч рублей. На это нужны деньги, а пока патента нет, я не могу легально работать. Поэтому пока живу у знакомой на даче, нахожу подработки: например, посуду кому-то надо помыть, убраться на дачах, могут тысячу-полторы заплатить. Денег не хватает. У меня же еще двое маленьких, я их с нянькой оставила в Казахстане и няньке отправляю 200 долларов каждый месяц. Здесь 30 тысяч рублей заработаю, 15 тысяч туда отправляю, а 15 здесь уходит на жизнь, на Бауржана.
Что сейчас с остальными девушками, я не знаю. А эти магазины до сих пор работают. В правоохранительных органах говорят: доказательств нет. Но живое доказательство — мы сами. Правда, почти все, кроме меня, написали отказ от показаний — думаю, Жансулу им заплатила или что-то предложила — и уехали на родину. Я одна в Москве осталась.
Я один раз в 2009 году убежала. Меня в тот день Жансулу сильно побила, потому что я не успевала обслуживать покупателей. Я зашла на склад, а там дверь открыта — впервые так было. И я побежала. Было холодно, а я в лосинах, шлепках резиновых и в гипюровой водолазке. Неделю я так на улице жила. Сначала спала в подъезде, покупатели знакомые встречались: кто куртку дал, кто помыться к себе пустил, кто как-то с едой помог. Я обратилась в посольство [Узбекистана], там мне никто не помог. Пошла в полицию рядом с посольством, меня отправили в ОВД Гольяново.
В Гольяново меня увидела одна покупательница. Я ее просила не говорить хозяйке об этом, она пообещала, что не скажет, пускала к себе домой: поспать, помыться, поесть. А потом Жансулу ее спросила, не видела ли она меня, а та ей говорит: «Так Бакия у меня дома сидит». И я однажды просыпаюсь, глаза открываю — а Жансулу передо мной сидит. Я в шоке была. Была уверена, что она точно меня убьет. Но она сказала: «Ты прости меня». Плакала, говорила: «Я тебя не буду бить». Она же хамелеон была. А куда мне идти? Я пошла обратно. Два месяца нормально со мной Жансулу разговаривала, не била, а после этого — опять все как раньше.
Я думаю, что Жансулу — сумасшедшая. Она когда-то сама так же, как мы, работала. Она нам, когда водку пили, постоянно говорила: «Не думайте, так просто все не будет, мы когда-то тоже так работали: на холоде стояли». Она нам мстила за то, что сама ходила по улице и мерзла.
В 2012 году от нас одна девушка вырвалась и уехала в Казахстан. Она пошустрее была. Четыре месяца проработала, попросила в какой-то момент у клиента телефон, встала в месте, где у камер слепая зона — у нас 30 камер в магазине было — и позвонила маме, сказала: «Забери, меня бьют». Через неделю за ней мать приехала, сделали вид, будто ничего не было, Жансулу ее отпустила. И эта девушка мне сказала: «Сестра, давай свой адрес, я родителям твоим расскажу». Я ей написала адрес, и она связалась с моей матерью. Так постепенно у нас все задвигалось, родители связались с другой девушкой — Зариной, и позже они как-то вышли на Олега Мельникова из «Альтернативы» и уже стали продумывать наше освобождение.
Я помню тот день: как мы ждали, как журналисты и волонтеры зашли в магазин, как мама моя пришла. Я была в шоке. Не плакала, откуда слезам взяться? Я десять лет рыдала, у меня уже слез не было. Помню, как с мамой сижу, а Жансулу подходит и спокойно спрашивает: «Бано, что случилось?». А я с мамой сижу и боюсь, что меня заберут и обратно привезут. А сейчас ничего не боюсь, хочу добиться справедливости. Меня бесит, что я десять лет была в рабстве. Если бы я в другом месте работала, у меня бы свое жилье уже было бы.
У меня после этой работы нервный тик развился, я каждые 5-6 месяцев делаю глазные уколы. Когда нервничаю, разговариваю или кушаю, внутри тянет, закрываются глаза. Немного успокоюсь — и тогда уже не закрываются. Это из-за того, что в голову был удар. На каждый укол 20-30 тысяч рублей уходит. Плюс у меня пальцы сломанные, шрамы на груди, на лице, кости все сломаны, болят, когда погода портится. Зубы Жансулу тоже мне выбила, у меня сейчас протезные зубы все. Да и мы же всегда стоя работали — из-за этого на ногах варикоз везде.
В 2012 году мы вышли на свободу, в 2013 год находились в Москве и в Подмосковье, а в конце года уехали на родину. В 2014 году я вернулась в Москву — был суд, хотелось добиться справедливости. Я нашла работу в другом месте, познакомилась с парнем, родила еще двух детей. Я влюбилась в него, думала, отсюда выйду, хорошо буду жить. А он оказался женатым. Мы три года с ним прожили, а потом я ему сказала: «Ладно, давай расстанемся, ты со своей женой живи». А что делать? Жизнь такая.
Сейчас у меня закончился срок патента (документ, который дает право работать иностранному гражданину, прибывшему в Россию в порядке, не требующем получения визы). Его нужно каждый месяц делать, платить 5350 рублей, еще регистрацию в Москве продлять и за квартиру платить 5 тысяч рублей. На это нужны деньги, а пока патента нет, я не могу легально работать. Поэтому пока живу у знакомой на даче, нахожу подработки: например, посуду кому-то надо помыть, убраться на дачах, могут тысячу-полторы заплатить. Денег не хватает. У меня же еще двое маленьких, я их с нянькой оставила в Казахстане и няньке отправляю 200 долларов каждый месяц. Здесь 30 тысяч рублей заработаю, 15 тысяч туда отправляю, а 15 здесь уходит на жизнь, на Бауржана.
Что сейчас с остальными девушками, я не знаю. А эти магазины до сих пор работают. В правоохранительных органах говорят: доказательств нет. Но живое доказательство — мы сами. Правда, почти все, кроме меня, написали отказ от показаний — думаю, Жансулу им заплатила или что-то предложила — и уехали на родину. Я одна в Москве осталась.
Страница 3 из 4
