В далёком голопузом детстве бабушка носила меня к одной женщине «вычитывать» сглаз, потом неоднократно обращалась к ней за помощью, когда болела скотина. Повзрослев, я заинтересовалась мистической темой и не раз допрашивала бабулю на предмет наличия в селе ведьм, на что она всегда досадливо отмахивалась, мол, не выдумывай.
Добавить в моё избранное
8 мин, 59 сек 7434
На мой вопрос о той женщине она пожимала плечами — какая ведьма? Ну да, умеет кое-что, да разве ж это колдовство… Историю её семьи бабуля рассказывала не раз, это не было секретом ни для кого, как и то, что дар свой наша ведунья, кстати, звали её Устинья, получила от своего родного деда. Деда Афанасия в деревне не боялись, а уважали, причём не столько потому, что он был единственным на то довоенное время грамотным человеком в округе, а большое и крепкое хозяйство вёл твёрдой рукой, сколько за его «умение». Знахарем он был, «знал», как говорили местные. Высокий, статный, широкоплечий, с окладистой белой бородой и широкими чёрными бровями, из-под которых блестели умные карие глаза, он производил впечатление пожилого древнерусского богатыря, занявшегося на пенсии сельским хозяйством. Нрав у него был крутой, семью держал в строгости, а это два десятка душ — четверо дочерей с мужьями, у всех по нескольку детишек, и жили все в одном большом доме, который Афанасий постепенно расстроил до размеров чуть ли не дворца, ревностно оберегая единство своего рода. «Негоже по углам, как тараканы, разбегаться, — говаривал он.»
— Гуртом хорошо и батька бить, по кулаку скинулись — и синяк«. Тружеником был великим, вставал до свету, ложился с заходом солнца, жил в соответствии с природными ритмами и работал не щадя себя, чего требовал от всех домочадцев. Те его побаивались, слушались беспрекословно и любили, несмотря на дедову строгость — понимали, что он делает всё для их блага. А благо было довольно заметным на общем деревенском фоне: добротный дом, многочисленная живность, богатые угодья — огромный огород и участки на лугу для покоса. Знахарство тоже должно было бы вносить немалую лепту в благосостояние семейства, ведь Афанасий никому не отказывал в помощи, но дело в том, что он категорически отказывался брать любую плату за свои услуги, даже символические мясо-яйца-молоко от благодарных клиентов не принимал, аргументируя это тем, что у него и так всё есть. А недоумевающим родственникам пояснял:» Не в деньгах счастье, я им не за земное помогаю, а за небесное. На том свете всё зачтётся«. На этой почве со временем и начались размолвки… С возрастом дед по состоянию здоровья всё больше отстранялся от полевых и домашних работ, основным его занятием стала заготовка грибов-ягод, сбор целебных трав и работа с людьми, приходящими к нему нередко издалека, из дальних сёл.»
Почитали его безмерно, выполняли малейшее указание, несмотря на вспыльчивость, с которой он, бывало, отчитывал за легкомысленность молодую мамашу, виноватую в том, что её орущего ребёнка сглазили завистливые подруги. Ворожба его чаще всего заключалась в молитвах и заговорах, читаемых над страждущими, и травяных настоях и отварах. Как он сам признавался, мог бы и больше делать, но для этого сил нужно немерено, а ему возраст не позволяет. Это было заметно — Афанасий сдавал с каждым годом, сказывались десятилетия тяжёлой работы, теперь хозяевами были дети, точнее, старшая дочь Светлана с мужем. Они как-то исподволь устроили так, что семьи младших сестёр были на втором плане и должны были их слушаться. Тем, разумеется, это не нравилось, в доме всё чаще раздавалась ругань, возникали ссоры и скандалы. Всем внезапно стало тесно, то и дело поднималась тема дележа имущества и разъезда. Деда начали открыто упрекать за бесполезное бескорыстие и приверженность домострою, обвиняя его в том, что он деспот и тиран. Властный и суровый Афанасий на нападки поначалу отвечал, яростно доказывая, что сила в единстве и согласии, но потом увидел тщетность своих усилий — молодёжь не хотела его слушать, и просто молча уходил к себе в комнату при первых признаках назревающей распри. После его похорон обнаружилось, однако же, что он никого не обидел — в завещании поделил всё поровну. Было там, правда, одно условие, из-за которого многочисленные его потомки разодрались окончательно, а именно — наказал им Афанасий дружно жить вместе, в этом самом доме, до совершеннолетия самого младшего из его внуков. Что за блажь нашла на старика — одному ему известно, только дочери как с цепи сорвались, узнав, что придётся терпеть друг друга ещё с десяток лет.
Побуянив какое-то время, семейство порешило дедову волю не принимать во внимание. Мужья средних дочерей, Раисы и Евгении, сговорились переехать в райцентр, там, мол, и сытнее, и теплее. Старшая, оставшись вдовой, вознамерилась поселиться в просторном доме свёкров, пустовавшем после их смерти. Она рассуждала так: дом тоже немаленький, но поменьше родительского, ухаживать за ним ей будет по силам, да и деньги нужны детям на обустройство своих будущих жилищ. Младшая дочь Людмила (она же мать этой самой женщины, к которой меня водили) наотрез отказалась уходить из отчего дома, но старшие вынудили её согласиться на продажу семейного гнезда. Как же она плакала, собирая узлы с вещами, голосили все её дети — трое парнишек и маленькая дочь Устя — обожавшие покойного деда и не осознававшие до конца смысл происходивших перемен.
— Гуртом хорошо и батька бить, по кулаку скинулись — и синяк«. Тружеником был великим, вставал до свету, ложился с заходом солнца, жил в соответствии с природными ритмами и работал не щадя себя, чего требовал от всех домочадцев. Те его побаивались, слушались беспрекословно и любили, несмотря на дедову строгость — понимали, что он делает всё для их блага. А благо было довольно заметным на общем деревенском фоне: добротный дом, многочисленная живность, богатые угодья — огромный огород и участки на лугу для покоса. Знахарство тоже должно было бы вносить немалую лепту в благосостояние семейства, ведь Афанасий никому не отказывал в помощи, но дело в том, что он категорически отказывался брать любую плату за свои услуги, даже символические мясо-яйца-молоко от благодарных клиентов не принимал, аргументируя это тем, что у него и так всё есть. А недоумевающим родственникам пояснял:» Не в деньгах счастье, я им не за земное помогаю, а за небесное. На том свете всё зачтётся«. На этой почве со временем и начались размолвки… С возрастом дед по состоянию здоровья всё больше отстранялся от полевых и домашних работ, основным его занятием стала заготовка грибов-ягод, сбор целебных трав и работа с людьми, приходящими к нему нередко издалека, из дальних сёл.»
Почитали его безмерно, выполняли малейшее указание, несмотря на вспыльчивость, с которой он, бывало, отчитывал за легкомысленность молодую мамашу, виноватую в том, что её орущего ребёнка сглазили завистливые подруги. Ворожба его чаще всего заключалась в молитвах и заговорах, читаемых над страждущими, и травяных настоях и отварах. Как он сам признавался, мог бы и больше делать, но для этого сил нужно немерено, а ему возраст не позволяет. Это было заметно — Афанасий сдавал с каждым годом, сказывались десятилетия тяжёлой работы, теперь хозяевами были дети, точнее, старшая дочь Светлана с мужем. Они как-то исподволь устроили так, что семьи младших сестёр были на втором плане и должны были их слушаться. Тем, разумеется, это не нравилось, в доме всё чаще раздавалась ругань, возникали ссоры и скандалы. Всем внезапно стало тесно, то и дело поднималась тема дележа имущества и разъезда. Деда начали открыто упрекать за бесполезное бескорыстие и приверженность домострою, обвиняя его в том, что он деспот и тиран. Властный и суровый Афанасий на нападки поначалу отвечал, яростно доказывая, что сила в единстве и согласии, но потом увидел тщетность своих усилий — молодёжь не хотела его слушать, и просто молча уходил к себе в комнату при первых признаках назревающей распри. После его похорон обнаружилось, однако же, что он никого не обидел — в завещании поделил всё поровну. Было там, правда, одно условие, из-за которого многочисленные его потомки разодрались окончательно, а именно — наказал им Афанасий дружно жить вместе, в этом самом доме, до совершеннолетия самого младшего из его внуков. Что за блажь нашла на старика — одному ему известно, только дочери как с цепи сорвались, узнав, что придётся терпеть друг друга ещё с десяток лет.
Побуянив какое-то время, семейство порешило дедову волю не принимать во внимание. Мужья средних дочерей, Раисы и Евгении, сговорились переехать в райцентр, там, мол, и сытнее, и теплее. Старшая, оставшись вдовой, вознамерилась поселиться в просторном доме свёкров, пустовавшем после их смерти. Она рассуждала так: дом тоже немаленький, но поменьше родительского, ухаживать за ним ей будет по силам, да и деньги нужны детям на обустройство своих будущих жилищ. Младшая дочь Людмила (она же мать этой самой женщины, к которой меня водили) наотрез отказалась уходить из отчего дома, но старшие вынудили её согласиться на продажу семейного гнезда. Как же она плакала, собирая узлы с вещами, голосили все её дети — трое парнишек и маленькая дочь Устя — обожавшие покойного деда и не осознававшие до конца смысл происходивших перемен.
Страница 1 из 3
