Йоун Торсон жил в крохотной хижине на равнине около деревушки Вик на самом юге Исландии. Был 2022 год от рождества Христова, когда он решил поохотиться. Конечно, охотой это было назвать трудно.
Добавить в моё избранное
3 мин, 58 сек 2943
Он просто брал ружье и уходил на восток, шел по холмам и любовался на природу. Ночевал он под открытым небом. Йоун был высоким и жилистым. Рот он открывал так редко, что даже те, кто жил рядом с ним, забыли начисто как звучал его голос. Его кособокая хижина производила мрачное впечатление. Молодые семьи пугали им детей. Говорили им, несмышленым еще, что он водит дружбу с троллями, показывая в подтверждение базальтовые колонны, отлично видные со знаменитого черного пляжа.
— Это Торсон их заколдовал. Будешь баловаться — он и тебя превратит в камень, — шептали они.
Йоуну было плевать на эту чушь, он просто привык быть один, а говорить впустую не любил вовсе. Жена его — Герта Гудсмунддотир — умерла в далеком 2003. С моря всегда дул холодный ветер, который и принес ей жестокую пневмонию. Йоун оплакал ее, сжег тело, но не пал духом, ведь оставались сыновья — Авель и Олаф Йоунсоны. Авелю было всего двадцать пять, когда он ушел на войну, которая началась в далекой южной стране, так далеко, что Йоун и представить себе не мог. Авель уехал сначала в Америку, где и стал солдатом. Служба продолжилась ровно пять дней… Йоуну сказали, что сын пал смертью героя, обороняя какой-то важный ангар. Тело хоронили в земле страны, которую он так бессмысленно пошел защищать. Это было большим ударом — ведь тело должно быть сожжено и развеяно на родной земле. Олаф тяжело переживал смерть брата. Однажды он встал рано утром и, не говоря ни слова, ушел из дома куда-то на юго-восток. Отец пытался его искать, но тщетно. Говорили, что видели его неподалеку от Фоссвогура, но слухи, как правило, лгут… Так Йоун остался один на белом свете. Он продал дом в Рейкьявике, переехал на юг. Стал жить в той самой кособокой хижине, иногда выбираясь на «охоту».
В этот раз погода не радовала: была поздняя осень, и ветер пробирал до костей, несмотря на толстый пуховик и дождевой плащ. Йоун шел по крутым холмам, крутя ручку небольшого приемника, который тут на краю мира изрекал прерываемые шипением печальные новости. Война не прекращалась. Та самая, которая началась в далекой южной стране, уже переросла на весь мир, втянув в свою утробу множество стран. Там, за сотни и тысячи километров, умирали люди, гремели выстрелы и ломались жизни. Торсон был стар, и его это не сильно волновало. Война забрала у него сыновей. Он шел и шел, не чувствуя уже усталости и холодного ветра. Он хотел дойти до водопада Гюдльфосс. Там они с женой провели медовый месяц. Короткое исландское лето в ту пору выдалось очень теплым. Молодые еще Герта и Йоун. Они разбили палатку неподалеку от водопада и долгие дни наслаждались красотой природы и горячей любовью друг друга. Тогда Торсон думал, что так будет всегда. Водопад гудел, низвергая с высоты бурные потоки, сильные струи разбивались миллионами брызг о камни. Так было всегда. Любовь будет вечной, думал Йоун, мы с Гертой будем всегда молоды и красивы, всегда будем вместе, вечно. Как вечно падают воды Гюдльфосса… Он шел туда неделю. Старость давала о себе знать: болели колени, сердце иногда заходилось в приступах. Радио шипело что-то про всеобщую эвакуацию, возникла угроза ядерного противостояния великих держав. Торсон не придал этому значения. Они были слышны очень часто. Злобные царьки в президентских креслах грозили друг другу расправой, как капризные дети, чуть ли не каждый день. Он шел вперед. Холмы сменяли друг друга, их зеленые бока напоминали древних драконов, мирно спящих веками и оттого заросших дикими травами. Ветер, шевеливший зелень, создавал иллюзию дыхания огромных чудовищ.
На восьмой день пути Торсон нашел заброшенную ферму, такую же старую и дряхлую, как и он сам. Задержался там немного, чтобы просушить одежду и дать отдых уставшим ногам. Он понимал, что до водопада ему уже не добраться, возраст и истощение сделали свое дело. Йоун чувствовал, как его жизнь по капле утекает из его тела.
Рейкъявик эвакуировали. Повезли на пароме, огромном, как Левиафан, куда-то в океан, чтобы там переждать возможный удар. Торсон пошел дальше.
Скоро он оказался в горах. Один на всем острове. Паромы уже были в океане, а он забирался вверх. Единственный, кто не пытался убежать… На вершине он вдохнул свежий исландский воздух полной грудью. Он был прозрачен и холоден, в нем чувствовались тонкие нотки морской соли и трав. Йоун закрыл глаза… Он не видел десятки огромных атомных грибов, выросших на горизонте. Он не видел колоссальной волны, которая подняла паромы со всеми жителями Исландии и скомкала как конфетные фантики. Только свет был виден через плотно сжатые веки.
— Йонси, иди ко мне, дорогой. Я так тебя ждала.
— Отец, старая развалина, выпей со своим старшим, смотри, я настоящий воин, как ты и хотел, грех за это не опрокинуть стаканчик.
— Прости, отец, что ушел тогда. Я очень виноват… Это Герта и Авель звали его, извинялся и звал Олаф, откуда-то извне, из места, недоступного человеческому разуму. Он с радостью отправился к ним.
— Это Торсон их заколдовал. Будешь баловаться — он и тебя превратит в камень, — шептали они.
Йоуну было плевать на эту чушь, он просто привык быть один, а говорить впустую не любил вовсе. Жена его — Герта Гудсмунддотир — умерла в далеком 2003. С моря всегда дул холодный ветер, который и принес ей жестокую пневмонию. Йоун оплакал ее, сжег тело, но не пал духом, ведь оставались сыновья — Авель и Олаф Йоунсоны. Авелю было всего двадцать пять, когда он ушел на войну, которая началась в далекой южной стране, так далеко, что Йоун и представить себе не мог. Авель уехал сначала в Америку, где и стал солдатом. Служба продолжилась ровно пять дней… Йоуну сказали, что сын пал смертью героя, обороняя какой-то важный ангар. Тело хоронили в земле страны, которую он так бессмысленно пошел защищать. Это было большим ударом — ведь тело должно быть сожжено и развеяно на родной земле. Олаф тяжело переживал смерть брата. Однажды он встал рано утром и, не говоря ни слова, ушел из дома куда-то на юго-восток. Отец пытался его искать, но тщетно. Говорили, что видели его неподалеку от Фоссвогура, но слухи, как правило, лгут… Так Йоун остался один на белом свете. Он продал дом в Рейкьявике, переехал на юг. Стал жить в той самой кособокой хижине, иногда выбираясь на «охоту».
В этот раз погода не радовала: была поздняя осень, и ветер пробирал до костей, несмотря на толстый пуховик и дождевой плащ. Йоун шел по крутым холмам, крутя ручку небольшого приемника, который тут на краю мира изрекал прерываемые шипением печальные новости. Война не прекращалась. Та самая, которая началась в далекой южной стране, уже переросла на весь мир, втянув в свою утробу множество стран. Там, за сотни и тысячи километров, умирали люди, гремели выстрелы и ломались жизни. Торсон был стар, и его это не сильно волновало. Война забрала у него сыновей. Он шел и шел, не чувствуя уже усталости и холодного ветра. Он хотел дойти до водопада Гюдльфосс. Там они с женой провели медовый месяц. Короткое исландское лето в ту пору выдалось очень теплым. Молодые еще Герта и Йоун. Они разбили палатку неподалеку от водопада и долгие дни наслаждались красотой природы и горячей любовью друг друга. Тогда Торсон думал, что так будет всегда. Водопад гудел, низвергая с высоты бурные потоки, сильные струи разбивались миллионами брызг о камни. Так было всегда. Любовь будет вечной, думал Йоун, мы с Гертой будем всегда молоды и красивы, всегда будем вместе, вечно. Как вечно падают воды Гюдльфосса… Он шел туда неделю. Старость давала о себе знать: болели колени, сердце иногда заходилось в приступах. Радио шипело что-то про всеобщую эвакуацию, возникла угроза ядерного противостояния великих держав. Торсон не придал этому значения. Они были слышны очень часто. Злобные царьки в президентских креслах грозили друг другу расправой, как капризные дети, чуть ли не каждый день. Он шел вперед. Холмы сменяли друг друга, их зеленые бока напоминали древних драконов, мирно спящих веками и оттого заросших дикими травами. Ветер, шевеливший зелень, создавал иллюзию дыхания огромных чудовищ.
На восьмой день пути Торсон нашел заброшенную ферму, такую же старую и дряхлую, как и он сам. Задержался там немного, чтобы просушить одежду и дать отдых уставшим ногам. Он понимал, что до водопада ему уже не добраться, возраст и истощение сделали свое дело. Йоун чувствовал, как его жизнь по капле утекает из его тела.
Рейкъявик эвакуировали. Повезли на пароме, огромном, как Левиафан, куда-то в океан, чтобы там переждать возможный удар. Торсон пошел дальше.
Скоро он оказался в горах. Один на всем острове. Паромы уже были в океане, а он забирался вверх. Единственный, кто не пытался убежать… На вершине он вдохнул свежий исландский воздух полной грудью. Он был прозрачен и холоден, в нем чувствовались тонкие нотки морской соли и трав. Йоун закрыл глаза… Он не видел десятки огромных атомных грибов, выросших на горизонте. Он не видел колоссальной волны, которая подняла паромы со всеми жителями Исландии и скомкала как конфетные фантики. Только свет был виден через плотно сжатые веки.
— Йонси, иди ко мне, дорогой. Я так тебя ждала.
— Отец, старая развалина, выпей со своим старшим, смотри, я настоящий воин, как ты и хотел, грех за это не опрокинуть стаканчик.
— Прости, отец, что ушел тогда. Я очень виноват… Это Герта и Авель звали его, извинялся и звал Олаф, откуда-то извне, из места, недоступного человеческому разуму. Он с радостью отправился к ним.
Страница 1 из 2
