Меня жжет изнутри. Ком, размером с наковальню, застрял в глотке и отказывается отступать. Снизу вверх меня пробирает дрожь — колени более не слушают и сколько бы усилий я не прилагал, они все так же дрожат. Куда подевалась моя сила воли? Хотя не думаю, что она когда-то была.
Добавить в моё избранное
40 мин, 11 сек 4451
Это невероятно и потрясающе, ведь в данный момент я собираю сам себя по обрывистым кусочкам бракованного пазла. Я создаю образ, который вскоре будет у всех на виду, и он может быть таким, каким я захочу его сделать. Лишь я и только я. Неизведанная ранее ответственность меня более чем забавляет. Может, Рик Морган? Или Морган Рикман? Феликс Броков или Эллиотт Маккензи? Я могу быть кем угодно и эта угодность доселе не радовала меня, ибо все всегда решалось за меня кем-то другим. Отныне все по-другому. Теперь я сам вершитель своего настоящего.
Я возвращаюсь в класс и изображаю короля. Движения кистей становятся легкими, плавными, величественными. Я представляю, что у меня есть тысячи слуг, и мое лицо преображается. Подбородок приподнят как у сфинкса, никогда не смотрящего вниз. Взгляд строгий и уверенный. Я воплощение грации и величия. Я судья и я палач.
Меня прерывает та самая тучная женщина из третьего кабинета, она зашла к нам и говорит:
— Вы допустили ошибку при заполнении. Назовите имя, фамилию, отчество, год рождения.
— Марк Куммер, третье февраля девяносто третьего.
— У нас уже зарегистрирован Марк Куммер. Он приходил раз в две недели. Молодой парень, фотограф. Вы — не он.
— Да что же вы такое говорите? Я — Марк! — возмущенно сказал я.
— У тебя ужасное чувство юмора, — будто вдруг вспомнив что-то важное, вмешался седой учитель. Он вызывающе на меня посмотрел.
— После того как ты вчера пришел, я вспомнил о Марке и навел справки. Он умер пять дней назад.
Умер. Да, как же?! Вот он я стою. Тут я! Я мыслю, а значит — я существую. Почему меня преследует мысль, что от меня кто-то хочет избавиться? От таких бредней у меня начинается сильная головная боль. Острие входит мне в мозг через затылок и начинает раскаляться, запекая мою голову изнутри. Эти слова режут меня не хуже, чем это сделал бы скальпель.
— Не могу я больше слушать это! Перестаньте врать! Это ложь, — громом вырывается из моих холодных уст. Я обессилен и подавлен от таких резких и разящих заявлений в мою сторону.
Мигрень накрывает меня все больше. Я начинаю глубоко дышать, будто бы тону, сердце выпрыгивает из груди, я глотаю все больше воздуха и запихиваю сердце обратно в грудную клетку. Мне просто необходимо уйти. Вернуться домой, чтобы прийти в себя.
Дома все знакомо. Я тщательно закрываюсь — замок, засов, цепочка. Затем я задергиваю все шторы и оказываюсь в утробе матери. Моя голова кипит, от чего я начинаю таять и сливаться с домом. Мое тело словно сделано из воска, вот рука больше не слушается и невольно прогибается в обратную сторону. Я отвожу взгляд и смотрю, как моя нога стекает на ковер. Прежде чем окончательно я пропитаюсь через паркет до самого фундамента, я успеваю взглянуть на картину отца.
Сначала я подумал, что у меня жар — картина была окончательно дописана. Собрав остатки руки в карман, я ковыляю к мольберту. Вглядываюсь в портрет Адама, словно в отражение самого себя и пытаюсь найти различия. Ко мне медленно подползает осознание в облике натурщика. Он заходит из-за спины и бьет меня, от чего я извиваюсь на полу. Затем опускается на колени, плавно продвигаясь к моему уху, и нежно шепчет мне «Ты должен знать, кто есть кто на самом деле. Но самое важное, ты должен знать, кем являешься ты сам».
Я все еще лежу на полу. Закрыв шторы я нахожусь в изолированном пространстве, но я не чувствую себя одиноким. Сложно сказать, сколько прошло времени. Передо мною моя онемевшая рука. Рука из воска. Я смотрю на нее как на чужую и думаю: «Мне ли она принадлежит?». Тихий шепот проникает в ушную раковину: «Я становлюсь невидимкой. Я чувствую себя так, будто мир игнорирует меня. Словно я уже вышел из игры. Я бесполезен и не поддаюсь ремонту».
Я думаю о нашей семье. Семейные узы это всегда сложно. Я помню, как мы играли в монополию. Казалось бы, что может быть проще и незатейливее? Я тогда был в начальной школе, папа становился популярнее, а мама была просто счастлива. Игра состоит из поочередных ходов игроков, скупки карт. Выигрыш зависит от обдуманных покупок и правильного решения проблем. Смысл монополии в выживании? Я помню, как мне попалась самая хорошая карта в игре, с ней я был непобедим. У папы напротив — была ужасная ситуация, он проигрывал. Смысл монополии в имитации? Я мог бы, и даже хотел, отдать ему эту карту. Но тогда я погибну сам. Я мог бы дать карту, с условием иммунитета, но тогда под удар подставляется моя мама. Ужасно играть со своей семьей. Смысл — выжить, превзойти и разорить конкурентов. Это далеко не семейная игра.
«Знакомые вещи кажутся чужими, и наоборот» — настойчиво повторяет мне шепот.
Я думаю о проблемах людей. Многие люди, подвергаясь отчаянию, начинают придумывать оправдания другим человеческим особям. Вы недооцениваете возможность людей мечтать. От плохой жизни человек начинает задаваться вопросами «За что?», «Почему я?».
Я возвращаюсь в класс и изображаю короля. Движения кистей становятся легкими, плавными, величественными. Я представляю, что у меня есть тысячи слуг, и мое лицо преображается. Подбородок приподнят как у сфинкса, никогда не смотрящего вниз. Взгляд строгий и уверенный. Я воплощение грации и величия. Я судья и я палач.
Меня прерывает та самая тучная женщина из третьего кабинета, она зашла к нам и говорит:
— Вы допустили ошибку при заполнении. Назовите имя, фамилию, отчество, год рождения.
— Марк Куммер, третье февраля девяносто третьего.
— У нас уже зарегистрирован Марк Куммер. Он приходил раз в две недели. Молодой парень, фотограф. Вы — не он.
— Да что же вы такое говорите? Я — Марк! — возмущенно сказал я.
— У тебя ужасное чувство юмора, — будто вдруг вспомнив что-то важное, вмешался седой учитель. Он вызывающе на меня посмотрел.
— После того как ты вчера пришел, я вспомнил о Марке и навел справки. Он умер пять дней назад.
Умер. Да, как же?! Вот он я стою. Тут я! Я мыслю, а значит — я существую. Почему меня преследует мысль, что от меня кто-то хочет избавиться? От таких бредней у меня начинается сильная головная боль. Острие входит мне в мозг через затылок и начинает раскаляться, запекая мою голову изнутри. Эти слова режут меня не хуже, чем это сделал бы скальпель.
— Не могу я больше слушать это! Перестаньте врать! Это ложь, — громом вырывается из моих холодных уст. Я обессилен и подавлен от таких резких и разящих заявлений в мою сторону.
Мигрень накрывает меня все больше. Я начинаю глубоко дышать, будто бы тону, сердце выпрыгивает из груди, я глотаю все больше воздуха и запихиваю сердце обратно в грудную клетку. Мне просто необходимо уйти. Вернуться домой, чтобы прийти в себя.
Дома все знакомо. Я тщательно закрываюсь — замок, засов, цепочка. Затем я задергиваю все шторы и оказываюсь в утробе матери. Моя голова кипит, от чего я начинаю таять и сливаться с домом. Мое тело словно сделано из воска, вот рука больше не слушается и невольно прогибается в обратную сторону. Я отвожу взгляд и смотрю, как моя нога стекает на ковер. Прежде чем окончательно я пропитаюсь через паркет до самого фундамента, я успеваю взглянуть на картину отца.
Сначала я подумал, что у меня жар — картина была окончательно дописана. Собрав остатки руки в карман, я ковыляю к мольберту. Вглядываюсь в портрет Адама, словно в отражение самого себя и пытаюсь найти различия. Ко мне медленно подползает осознание в облике натурщика. Он заходит из-за спины и бьет меня, от чего я извиваюсь на полу. Затем опускается на колени, плавно продвигаясь к моему уху, и нежно шепчет мне «Ты должен знать, кто есть кто на самом деле. Но самое важное, ты должен знать, кем являешься ты сам».
Я все еще лежу на полу. Закрыв шторы я нахожусь в изолированном пространстве, но я не чувствую себя одиноким. Сложно сказать, сколько прошло времени. Передо мною моя онемевшая рука. Рука из воска. Я смотрю на нее как на чужую и думаю: «Мне ли она принадлежит?». Тихий шепот проникает в ушную раковину: «Я становлюсь невидимкой. Я чувствую себя так, будто мир игнорирует меня. Словно я уже вышел из игры. Я бесполезен и не поддаюсь ремонту».
Я думаю о нашей семье. Семейные узы это всегда сложно. Я помню, как мы играли в монополию. Казалось бы, что может быть проще и незатейливее? Я тогда был в начальной школе, папа становился популярнее, а мама была просто счастлива. Игра состоит из поочередных ходов игроков, скупки карт. Выигрыш зависит от обдуманных покупок и правильного решения проблем. Смысл монополии в выживании? Я помню, как мне попалась самая хорошая карта в игре, с ней я был непобедим. У папы напротив — была ужасная ситуация, он проигрывал. Смысл монополии в имитации? Я мог бы, и даже хотел, отдать ему эту карту. Но тогда я погибну сам. Я мог бы дать карту, с условием иммунитета, но тогда под удар подставляется моя мама. Ужасно играть со своей семьей. Смысл — выжить, превзойти и разорить конкурентов. Это далеко не семейная игра.
«Знакомые вещи кажутся чужими, и наоборот» — настойчиво повторяет мне шепот.
Я думаю о проблемах людей. Многие люди, подвергаясь отчаянию, начинают придумывать оправдания другим человеческим особям. Вы недооцениваете возможность людей мечтать. От плохой жизни человек начинает задаваться вопросами «За что?», «Почему я?».
Страница 10 из 11
