В мои же 14 лет встречи и опыт были совсем другого свойства. В качестве небольшого отступления замечу: многие искренне жалеют, что в их жизни ничего «такого» не происходило, не было ни чертей, ни ведьм, ни НЛО не вступало с ними в контакт, не позировало перед камерой…
Добавить в моё избранное
10 мин, 24 сек 17893
Когда я пришёл домой вечером, все уже сидели за столом на кухне, под оранжевым абажуром, засиженным мухами. Соответственно, и лица у всех тоже были оранжевые.
Тётя Дуня сидела в углу стола рядом с большой иконой Серафима Саровского. Была у нас такая икона, бумажная, под стеклом размером чуть ли не с окно, на ней по периметру были нарисованы сцены из жизни святого старца. С потолка свисали две клейкие ленты, усеянные чёрными точками мух: мух вообще было страшно много.
Разговор я почти не запомнил, но он был примерно таким:
— Какой красивый мальчик! — Это тётя Дуня, улыбаясь.
— Именинник! — Вторили ей тётки, радостно блестя глазами.
— Вчера только 14 исполнилось, на скрипке играет.
Двоюродная бабушка пристально посмотрела на меня глубоко посаженными глазами, и после этого я стал куда-то проваливаться, а точнее, просто засыпать. Кое-как переставляя непослушные ноги, я вышел и, не понимая, что со мной происходит, побрёл к своей кровати, стаскивая с себя одежду прямо на ходу.
Туманы, густые туманы по вечерам сходили в пойму, заполняли балки, поля, перелески, искажали окрестности, придавая им фантастический вид. С крыльца террасы перед сном я наблюдал такие метаморфозы: за нашей баней на лугу росла молодая раскидистая рябинка. Когда я днём шёл в лес за ягодами или грибами, я всегда проходил мимо и знал на ней каждую веточку. Однако в сумерках, когда наплывали клочья тумана, она превращалась то в монаха с надвинутым на лицо капюшоном, то в оскаленную лошадиную голову, которая к тому же ещё и моталась из стороны в сторону. Я всегда поражался этим туманам, думал, может, это из-за того, что возле нашего дома есть пруд, но с другой стороны деревни туманы были не меньше, правда, и там был пруд, но в полях-то прудов никаких не было, однако и там над травой стелились длинные белые языки, извилисто уходя к лесу.
Потусторонность и мрачность картины придавали крики ночных птиц. «Спать пора, спать пора» — явственно, почти по буквам, выговаривал перепел.«Крэк-крэк» вторил ему откуда-то из балки дергач. А над прудом на фоне вечереющего зелёного неба с первыми звёздами носились угловатые комочки летучих мышей.
Спал я на застеклённой террасе, там стояло две кровати вплотную друг к другу буквой «Г». Кровати были так расположены, что большая и широкая, на которой спали мои тётки, перекрывала узкую, на которой спал я, почти на две трети. То есть мне оставался только небольшой лаз. К тому же они были покрыты пологом от комаров. Полог свешивался с потолка на лямках почти до пола, и я, чтобы вылезти или залезть в свою кровать через этот небольшой лаз и не оборвать полог, должен был действовать очень аккуратно. Это важный момент.
Мне всегда казалось, что спал я секунду или две, снов не видел: я закрывал глаза, проходила секунда, а когда открывал, в щели в стене, возле которой стояла моя кровать, уже пробивалось дневное солнце. Горланили петухи, квохтали куры, скрипел колодезный журавль И так каждое утро. Эх, теперь бы так спать!
Но в тот раз было всё по-другому. Проснувшись и открыв глаза, я ничего не мог понять. Ясно было только одно — стояла глухая ночь, темнота была вязкая и плотная, как гуталин. Но почему богатырский храп тёток доносился откуда-то сверху и сбоку? Наконец осознав, что я лежу на полу на овечьей шкуре, а тётки — на своей высокой кровати, я немного сориентировался. То, что на шкуре, в этом не было ничего особенного — шкур в доме было много, они лежали у каждой кровати, так же как и овец в хлеву. Но не мог понять, как я сюда попал, ибо ничего похожего со мной раньше не случалось. Кое-как на четвереньках я дополз до своей кровати, пролез на руках в узкий лаз и лёг на своё место.
Волны страха какое-то время сотрясали меня. У меня явственно проступило ощущение раздвоенности: я был в одном месте, а моё тело где-то в другом. Я долго прислушивался к ночным звукам: вот бесконечная песня сверчка резко обрывается топотом копыт по деревянному настилу — это овцы чего-то испугались и шарахнулись из одного конца двора в другой. Ухнула таинственная птица возле пруда.
Но что это? Я сжался в комок под одеялом. Чьи-то шаги приблизились к углу террасы там, где как раз стояла моя кровать. Кажется, даже кто-то заглядывает в щели. Потоптавшись, этот некто пошёл обратно в сторону леса. Несколько раз за лето я уже слышал ночью похожие шаги, но бабушка меня тогда успокоила: «Это Кольки Жданова (пастуха) лошадь, он её пускает одну пастись, вот она и пришла воды из пруда попить». И действительно, пруд рядом, а лошадь я потом видел в тумане. Только вот передние ноги у неё всегда были спутаны, и она тяжело прыгает, то и дело громко фыркая. Здесь же было явно двуногое существо. Но бабушка спала в доме и этих тонкостей не знала. А я ничего говорить не стал.
Я тогда сам провёл целое расследование. Под террасой у нас был сделан дровник, и я решил, что кто-то ходит по ночам воровать поленья.
Тётя Дуня сидела в углу стола рядом с большой иконой Серафима Саровского. Была у нас такая икона, бумажная, под стеклом размером чуть ли не с окно, на ней по периметру были нарисованы сцены из жизни святого старца. С потолка свисали две клейкие ленты, усеянные чёрными точками мух: мух вообще было страшно много.
Разговор я почти не запомнил, но он был примерно таким:
— Какой красивый мальчик! — Это тётя Дуня, улыбаясь.
— Именинник! — Вторили ей тётки, радостно блестя глазами.
— Вчера только 14 исполнилось, на скрипке играет.
Двоюродная бабушка пристально посмотрела на меня глубоко посаженными глазами, и после этого я стал куда-то проваливаться, а точнее, просто засыпать. Кое-как переставляя непослушные ноги, я вышел и, не понимая, что со мной происходит, побрёл к своей кровати, стаскивая с себя одежду прямо на ходу.
Туманы, густые туманы по вечерам сходили в пойму, заполняли балки, поля, перелески, искажали окрестности, придавая им фантастический вид. С крыльца террасы перед сном я наблюдал такие метаморфозы: за нашей баней на лугу росла молодая раскидистая рябинка. Когда я днём шёл в лес за ягодами или грибами, я всегда проходил мимо и знал на ней каждую веточку. Однако в сумерках, когда наплывали клочья тумана, она превращалась то в монаха с надвинутым на лицо капюшоном, то в оскаленную лошадиную голову, которая к тому же ещё и моталась из стороны в сторону. Я всегда поражался этим туманам, думал, может, это из-за того, что возле нашего дома есть пруд, но с другой стороны деревни туманы были не меньше, правда, и там был пруд, но в полях-то прудов никаких не было, однако и там над травой стелились длинные белые языки, извилисто уходя к лесу.
Потусторонность и мрачность картины придавали крики ночных птиц. «Спать пора, спать пора» — явственно, почти по буквам, выговаривал перепел.«Крэк-крэк» вторил ему откуда-то из балки дергач. А над прудом на фоне вечереющего зелёного неба с первыми звёздами носились угловатые комочки летучих мышей.
Спал я на застеклённой террасе, там стояло две кровати вплотную друг к другу буквой «Г». Кровати были так расположены, что большая и широкая, на которой спали мои тётки, перекрывала узкую, на которой спал я, почти на две трети. То есть мне оставался только небольшой лаз. К тому же они были покрыты пологом от комаров. Полог свешивался с потолка на лямках почти до пола, и я, чтобы вылезти или залезть в свою кровать через этот небольшой лаз и не оборвать полог, должен был действовать очень аккуратно. Это важный момент.
Мне всегда казалось, что спал я секунду или две, снов не видел: я закрывал глаза, проходила секунда, а когда открывал, в щели в стене, возле которой стояла моя кровать, уже пробивалось дневное солнце. Горланили петухи, квохтали куры, скрипел колодезный журавль И так каждое утро. Эх, теперь бы так спать!
Но в тот раз было всё по-другому. Проснувшись и открыв глаза, я ничего не мог понять. Ясно было только одно — стояла глухая ночь, темнота была вязкая и плотная, как гуталин. Но почему богатырский храп тёток доносился откуда-то сверху и сбоку? Наконец осознав, что я лежу на полу на овечьей шкуре, а тётки — на своей высокой кровати, я немного сориентировался. То, что на шкуре, в этом не было ничего особенного — шкур в доме было много, они лежали у каждой кровати, так же как и овец в хлеву. Но не мог понять, как я сюда попал, ибо ничего похожего со мной раньше не случалось. Кое-как на четвереньках я дополз до своей кровати, пролез на руках в узкий лаз и лёг на своё место.
Волны страха какое-то время сотрясали меня. У меня явственно проступило ощущение раздвоенности: я был в одном месте, а моё тело где-то в другом. Я долго прислушивался к ночным звукам: вот бесконечная песня сверчка резко обрывается топотом копыт по деревянному настилу — это овцы чего-то испугались и шарахнулись из одного конца двора в другой. Ухнула таинственная птица возле пруда.
Но что это? Я сжался в комок под одеялом. Чьи-то шаги приблизились к углу террасы там, где как раз стояла моя кровать. Кажется, даже кто-то заглядывает в щели. Потоптавшись, этот некто пошёл обратно в сторону леса. Несколько раз за лето я уже слышал ночью похожие шаги, но бабушка меня тогда успокоила: «Это Кольки Жданова (пастуха) лошадь, он её пускает одну пастись, вот она и пришла воды из пруда попить». И действительно, пруд рядом, а лошадь я потом видел в тумане. Только вот передние ноги у неё всегда были спутаны, и она тяжело прыгает, то и дело громко фыркая. Здесь же было явно двуногое существо. Но бабушка спала в доме и этих тонкостей не знала. А я ничего говорить не стал.
Я тогда сам провёл целое расследование. Под террасой у нас был сделан дровник, и я решил, что кто-то ходит по ночам воровать поленья.
Страница 2 из 3
