Признание

Тонька звали. Бузила всё, никогда ни в чем со мной не соглашалась… а она мне нравилась. Честно скажу. В школьные годы косы ей оторвать хотел, а в армии сердце так и защемило от тоски.

При этих словах шаман вдруг замолк. Женя поначалу этого не заметил. В его памяти зашумело детство, глаза заслезились, будто их слепили летние лучи. Тонька бегает за его летучим змеем… веселятся синицы над полем подсолнуха… — От чего тоска на меня нападала, спрашиваешь? — вспомнил о присутствии «слушателя» Женя.

— Я же перед самым отъездом сказать ей хотел… Люблю мол… Жди меня… но так и не решился. Даже когда она на платформу пришла, меня в армию провожать… Как заприметил её, так сердце ойкнуло… Но я отвернулся будто не замечаю. И вдруг голосок её слышу. «В следующем году из детдома выпускают. В Баку собираюсь»…. Я как ошпаренный подскочил, оглянулся… Она рядом стоит, на меня смотрит… Ответа ждет.

Женя сглотнул. Воздух сжимался в его легких как в старой волынке и, свистя, высвобождался, болезненно сдавливая глотку. Отдышался. Перед глазами вновь возникла рука шамана с бутылочкой. Целительный напиток помогал дышать. Выпил мелкими глотками, помолчал. Дон Хуан разжег свечу, взял в руки тыковку-трещотку и принялся ритмично ею трясти. Извлекаемый звук оказался более чем приятным. Он напоминал хруст рассыпчатого песка от бега по пустыни. Или поспешное хлопанье крыльев огромной птицы у гнезда… Мысли Жени будто от дуновения ветерка приобрели ту легкость и мечтательность, о которой он даже и думать не смел, вспоминая о последней встрече с Тонькой.

— Дурак я ведь был.

— Ощутив облегчение, продолжал он.

— «Ну и езжай, раз надо» говорю. А она губы поджала.«И поеду» говорит… и смотрит на меня… а я на неё. Сказать бы мне«Стой, мол, живи у моих родителей… они тебе радешеньки будут… и я… я же, Тонька не могу без тебя…» Ничего не сказал.«Пока, пока».

Дон Хуан опустил руку. Воцарившаяся тишина, после перестукивания мелких зерен о сухие стенки тыковки, обернулась глухой бездной. Женя даже ощутил нечто тянущее его вверх, не грубо, но легко… настойчиво.

— Погибла Тонька, — прошептал он, — ехала на автобусе где-то через Кавказ, да водила заснул… Все ушибами отделались, а Тоньке убиться понадобилось… место ей такое попалось… Благо местный священник рядом оказался… покаяние принял… Но я вот что тебе скажу! — Вдруг встрепенулся рассказчик.

— Я же не сразу о её смерти узнал. Письма ей писал… там-то и в любви признался… Мне только по возвращении из армии о ней рассказали, воспи;тка её… и письма мне вернула… нераспечатанные. А священник тот нашел меня и о её смерти рассказал. Мучилась она, но улыбалась… обо мне думая… Так я вот… здесь в горах, сижу иногда у костра, ей заново письма перечитываю… будто с ней говорю… и хорошо мне так… Женя снова глотнул воздуха, пялясь взором в неровно-грязный потолок. Шаман затянул свою мелодию, ноющую словно рана от грубо отесанного кремния… рваная и никогда не заживающая.

— И чего это я с тобой откровенничаю? — Усмехнулся Женя.

— Располагаешь ты меня к беседе… В ответ, как это ни странно, шаман согласно качнул головой. Неужели он понимал его? Вряд ли! Но Жене было всё равно. Некое душевное облегчение, спокойствие и даже радость начали стремительно наполнять его чувства и закрыв глаза он в молчании пустил слезу.

Лёня глянул через плечо выходящего из хижины шамана. Женя лежал смирно, как тот ему и советовал. Похоже, он даже спал. Его загорелое лицо смягчалось той улыбкой, которую можно наблюдать на лицах детей, после того как им вынули занозу. Боль ушла, понял Лёня.

— Сколько я вам должен? — повернулся он к шаману.

Тот отрицательно затряс головой, и лишь ткнул пальцем на Женькин рюкзак. Его внимание привлекла пачка пожелтевших писем.

— Так, не по-вашенски написано-то! — счастливо улыбнулся Лёня.

— Ну да берите. Женька, думаю, на любую оплату согласится… Как только в руках шамана оказались конверты с расплывшимися штампами и размокшими марками, тот довольно кивнул головой.

— Буэно, муи буэно… — Повторял он.

«Хорошо, очень хорошо».

— Ну и слава богу, что буэно! — Потер руки Лёня и, как только спина шамана растворилась в плотном тумане ущелья, гаркнул по-испански.

— Когда мы можем двигаться?

Пастух недоуменно воззрился на студента. Лёня тоже несколько смутился, облизал губы и медленно, помогая жестами, произнес.

— Ты говорил… шаман… курандеро… Женя… больной… лечить… Абориген наконец начал подавать признаки реакции, но не той, кою ожидал его гость. Призывая к вниманию, он вытянул перед собой руку, сдвинул лохматые брови и, выразительно тряся головой на каждом слове, почтенно произнес.

— «Шаман» говорил,«курандеро» не говорил. Лечит«курондеро». Дон Хуан — шаман, но не «курандеро».

— А кто же он?!

— Дон Хуан — «ичури».

— И что он делает, этот ичури?