Ад

Ад рисуется как застенок божественной юстиции, в котором царствует сатана с бесами (чертями) в роли усердных палачей, как место чувственных пыток, применяемых за различные категории грехов по некоему потустороннему уголовному кодексу (причём в соответствии с духом архаического судопроизводства виновный терпит кару в погрешившем члене своего тела, вообще род наказания наглядно отвечает роду преступления: клеветники, грешившие языком, за язык и подвешены, лжесвидетели, таившие в устах ложь, мучимы огнем, наполнившим их рот, ленивцы, в неурочное время нежившиеся в постели, простёрты на ложах из огня, женщины, вытравлявшие плод, обречены кормить грудью жалящих змей, и т. д… Эти подробности в изобилии содержатся в многочисленных апокрифах и «видениях» — от раннехристианского«Апокалипсиса Петра»(нач. 2 в.) и«Апокалипсиса Павла»(различные слои текста от 2 или 3 в. до 5 в.) до византийского«Апокалипсиса Анастасии»(11 или 12 в.), западноевропейского«Видения Тнугдала»(сер. 12 в., позднейшие переработки) или, наконец, многих«духовных стихов» русского фольклора, трактовавшего эту тему с большим интересом:«И грешником место уготовано — Прелютыя муки, разноличныя. Где ворам, где татем, где разбой-никам, А где пияницам, где корчемницам, А где блудницам, душегубницам? А блудницы пойдут во вечный огонь, А татие пойдут в великий страх, Разбойники пойдут в грозу лютую, А чародеи отъидут в тяжкий смрад, И ясти их будут змеи лютыя, Сребролюбцам место — неусыпный червь, А мраз зело лют будет немилостивым, А убийцам будет скрежет зубный, А пияницы в смолу горячую, Смехотворны и глумословцы на вечный плач, И всякому будет по делом его». (Калики перехожие. Сб. стихов и исследование П. Бессонова, вып. 5, М., 1864, с. 195.)Эта тысячелетняя литературно-фольклорная традиция, содержавшая актуальные отклики на условия народного быта, но консервативная в своих основаниях, уходит своими корнями в дохристианскую древность, она унаследовала топику позднеиудейских апокрифов (напр., «Книги Еноха», 2 в. до н. э,), направление которых непосредственно продолжила, но переняла также и мотивы языческих (греческих, особенно орфических, отчасти египетских) описаний загробного мира.

Уже само слово Ад (по гречески) (легитимированное греч. текстом Библии как передача евр. «шеол») образовало мост между христианскими понятиями и языческой мифологией вида, характерно, что в византийских проповедях (напр., у Евсевия Кесарийского, 3—4 вв.) и гимнах (у Романа Сладкопевца, конец 5—6вв.) на сошествие во ад (Иисуса Христа), а также в византийской иконографии фигурирует олицетворённый Ад, совещающийся с сатаной, созывающий для борьбы свою рать, держащий грешников на своём лоне, которое являет собой дьявольскую травестию лона авраамова. Популярные перечни, приводившие в систему казусы преступления и возможности наказания, переходили, чуть варьируясь, из века в век, из эпохи в эпоху, из одной этнической, культурной и конфессиональной среды в другую, и это относится не только к ним. Так, мотив дарования грешникам сроков временного отдыха от мук Ада, характерный для расхожей послебиблейской иудаистической литературы, встречается и в христианских апокрифах (напр., в визант. и слав. рассказах о хождении богородицы по мукам), где сроки эти переносятся с субботы на время между страстным четвергом и пятидесятницей. Логическое упорядочение представлений об Аде порождало (для средневекового религиозного сознания) некоторые затруднения в согласовании, во-первых, отнесения окончательного приговора грешной душе к эсхатологическому моменту страшного суда с представлением о том, что душа идёт в Ад немедленно после смерти грешника, во-вторых, бестелесности души с материальным характером мучений, в-третьих, предполагаемой неминуемости Ада для всех нехристиан с невинностью младенцев, умерших некрещёными, или праведных язычников. Ранние христиане воспринимали любое (кроме райского) состояние души до страшного суда как принципиально временное, лишь впоследствии, когда сложилась статичная картина универсума с раем вверху, Адом внизу и стабилизировавшимся на иерархической основе «христианским миром» посредине, этот принцип временности был забыт (что выявилось, между прочим, в конфессиональной полемике по вопросу о чистилище).

Но и в средние века полагали, что муки Ада ныне — лишь тень мук, которые наступят после страш-ного суда, когда воссоединение душ с воскресшими телами даст и раю и Аду окончательную полноту реальности. Попытка разрешить третье затруднение побудила постулировать (в католической традиции) существование преддверияАда —лимба, где пребывают невинные, но не просвещённые благодатью христианской веры души, свободные от наказаний. Все эти мотивы получили поэтическое выражение в «Божественной комедии» Данте (часть 1 — я — Ад«). Он изображает Ад как подземную воронкообразную пропасть. которая, сужаясь, достигает центра земного шара, склоны пропасти опоясаны концентрическими уступами,» кругами«Ада (их девять), в каждом круге мучаются определённые категории грешников.