Во время оно

А однажды было вот что: посреди белого дня выбежал он во двор в одних портках, сам вусмерть пьяный, а в руке — бляшка свинцовая.

— Получилось! — кричит, — Получилось!

— Что получилось-то, Федя? Не срамись понапрасну, — говорит ему ключник наш Егор, во все тайны посвященный.

— Что, что? — передразнил его дьячок.

— Была гривна золотая — стала свинцовая, вот что! Ал-хи-ми-чес-кий процесс, дурья твоя башка! Трансмутация!

— Мало тебя пороли, Федя, мало, — сказал Егор, — Вестимо ли дело, золото на свинец переводить? Оно наоборот надо.

— Наоборот пущай в Европах делают, Фламели да Трисмегистусы, Бога их в душу! А у Руси-матушки свои пути, исконные! Что уставился, темнота?

— Дело твое, — сказал Егор.

— Хочешь жемчуг уксусом трави, хочешь — яхонты кроши, а только перед Карпом Лукичом я за тебя больше не ходатай. Пропасть хочешь — пропадай.

Но не пропал Федор, не такой это был человек. Наоборот, пуще прежнего уверился в нем Карп Лукич, даже клятву заставил дать на мощах великомученицы Варвары, что не бросит его дьячок, не уйдет туда, где кормят слаще.

Притащил Игнашка Федору перевертыша, и разложили они поганую тушу на широком столе, на белой скатерти.

— Это, друг ты мой Игнатий, зверь, вервольфом именуемый, — говорит учено Федор, а Игнашка мычит по обыкновению. Уж очень они с Федором хорошо уживались.

Федор молитву почитал, составом тайным стерво окропил, сквозь стекло особое глянул и говорит:

— Парень это, молодой совсем. Поверни его, Игнат, а то лица не разглядеть. Батюшки святы, да это ж девкин жених-то! Вот тебе и на! Не пойму только, через нож он скакнул или сглазили — туман. Ты, Игнат, зови Марфушку, пусть посмотрит.

О Марфушке речь особо. Девка она собою страшная, а все ж нашелся кто-то, ссильничал потехи ради. С тех пор правый глаз у нее обычный, карий, а левый закрылся навек, зарос кожей. Мать с отцом у Марфушки померли в холеру, а держать ее в деревне боялись — слухи ходили нехорошие. Говорили, стоит Марфушке свой мертвый глаз показать, как правда открывается, и над обманщиком вершится суд. Нас-то от этого боярин миловал, но калики перехожие рассказывали, что страшная это смерть от Марфушкиного глаза — словно земля все соки высасывает. Хорошо еще, что Марфушка убогенькая, не знает, какая ей страшная сила дадена. Ходит она в одной рубахе круглый год, в жару ли, в холод и нянчит куколку тряпичную, а потеряет куколку — кличет протяжным голосом.

— Смертынька, Смертынька, где же ты?

Пробовал Марфушку Карп Лукич приучить к дому — да где там, и часу в горнице не усидит, дрожит, скулит, во двор просится. Что с такой сделаешь? Оставил ее Карп Лукич, а она вырыла себе яму на скотном дворе, там и живет. Ни супа, ни каши в рот не берет — только пшено да объедки.

Привел ее Игнашка к Федору, жалкую, замаранную.

— Марфушка, — говорит ласково Федор, — девица ты моя красавица, окажи еще одну милость.

Моргает Марфинька единственным глазом, к ласковым словам не приучена. Лихой ее глаз повязкой скрыт.

— Посмотри-ка, — просит Федор.

— Что видишь? — и повязку осторожно снимает.

Смотрит Марфушка. Воздух вокруг становится словно мед — густой, вязкий. Отпустило.

— Камень! — скулит Марфушка, — Ка-а-а-мень!

— Что «камень», Марфушка? Какой камень?

— Чо-о-рный! Чо-о-о-о-рный! — голосит рябая. Еле успокоили ее Федор с Игнашкой.

— Черный? — задумался, вернувшись, Карп Лукич.

— Значит, не сам перекинулся. Значит, сглаз. Ты, Федька, жди, к полуночи двинемся. Скажи Игнашке, чтоб не уходил, и Марфушку придержи. Если насчет камня все верно — пригодится.

— С Тенью идешь говорить, Карп Лукич? — осторожно спрашивает дьячок.

— Не ходи, послушай глупого своего холопа. Я человек бывалый, нечисти видел без счета, а как вспомню Тень эту — крещусь, точно окаянный.

— Уймись, — говорит Карп Лукич.

— Как по-другому узнать? Книга твоя молчит? Молчит. Сами не догадаемся. Один выход — Тень.

— Будь по твоему, боярин, — вздыхает Федор.

Идет боярин в подпол, открывает английским ключом потайную дверь. За дверью — ступени. Скользко в ходу, сыро, а факел с собою брать нельзя — навредишь только. Долго спускается боярин, глубоко в землю проник ход. Уже и корни древесные из стен торчат, и где-то слышен ток подземных вод, а он все идет. Наконец, еще одна дверь.

— Боже, благослови, — говорит Карп Лукич и другим ключом эту дверь отворяет. Странный этот ключ, нездешний, да и купцы заморские, пожалуй, мастера не признают. Весь из себя этот ключ острый, зазубренный и хоть в печку положи — холодный.

За дверью — комнатка с земляными стенами. Зашел Карп Лукич, дверь затворил и ждет, пока тварь неведомая кровь почует. Тишина. Вдруг — шелест откуда-то из угла, словно полощется на ветру старая холстина.