Городок

Оглядываюсь. В рассеянном свете, по периметру сидят плечом к плечу люди, в основном пожилые, много старушек, но есть и старики. Вдруг замечаю: у окна сидит Николай Иванович, как только я его узнал, он тут же встал и подошёл ко мне. На нём новый тёмно-синий костюм и белая рубашка (я тогда не записал весь разговор и по прошествии года не могу многое вспомнить, поэтому начну с середины и с сокращениями).

«Что это вы тут все делаете?» — спросил я его, разглядывая незнакомые лица.«Я ничего не делаю, но некоторые работают». Он показал на три стола стоящих посередине комнаты, два, из которых пустовали, а за третьим сидела женщина средних лет и что-то печатала на машинке. «И много тут таких?» — кивнул я на неё. У него в руках оказался лист с фамилиями и против некоторых стоял крестик.«Да есть, надеются, что им скостится… пусть надеются, глупые», — и Николай Иванович как-то нехорошо усмехнулся.

Мы попрощались, и вскоре я проснулся, так и не спросив, кто и что им должны скостить. Я не придал этому сну никакого значения. Примерно через месяц я снова поехал в городок. Пожилая соседка у подъезда сообщила мне, что Николай Иванович умер. «Скоро месяц уже как преставился», — ответила она. На следующий день я зашёл к его жене Марии, спросить не нужно ли ей что (в моё отсутствие я иногда просил её присмотреть за квартирой, так что у нас были доверительные отношения). Жили они с Николаем Ивановичем на первом этаже, окна квартиры выходили во двор и вот что она мне рассказала: «На девятый день слышу, ночью кто-то стучит в окно, я испугалась, накрылась одеялом с головой и так пролежала до утра. В следующую ночь снова стучат, я приподняла занавеску, а он стоит под окном в метели, весь обсыпанный снегом».

Сердце несчастной женщины не выдержало, и она зашлась истерическим криком: «Ты зачем пришёл?! Что тебе тут надо? Уходи отсюда, уходи прочь!» После этих слов Николай Иванович пропал и больше не появлялся.

Тётя Маша заплакала, размазывая по лицу слёзы: «Ведь знает же, что у меня больное сердце, зачем приходит, зачем пугает? Ещё грозил мне, мол, придушу тебя, дуру». Мне стало жалко её, измученную, грузную… Она полулежала в кресле, сжимая в руках упаковку с таблетками, очки с треснувшим стёклышком сползли на нос, глаз за опухшими веками было почти не видно.

«Сколько он мне нервов в жизни потрепал: матершинник, богохульник, пьяница… Вот и не принимают его там, — она показала глазами на потолок, — Бывало начнёшь в церковь собираться, а он все иконы на пол побросает и ещё ногами потопчет… Озорник был, мучитель». «Но теперь-то всё спокойно?» — Осторожно спросил я.«Да какой там… Кто вчера ночью стакан в ванной на пол скинул? А у меня там зубы в воде были. А давеча, встала утром, все плечи в синяках и шея, а на спине царапины, вот тут пятернёй провёл», — она показала на правый бок.

Так я узнал вторую жизнь Николая Ивановича, семейную, скрытую от посторонних глаз. Узнал я от неё и то, что действительно похоронен он был в тёмно-синем костюме и светлой рубашке.

Я не стал рассказывать бедной женщине о том, о чём сам слышал от людей: в некоторых сёлах Сибири есть поверье, что покойник возвращается на 9-й день и ровно в полночь стучит в окно, и тут надо не растеряться, а отругать его и прогнать сильными выражениями. Какими? Это уже зависит от человека, у кого какой словарный запас нелитературных слов. Но тётя Маша каким-то интуитивным чутьём всё так и сделала без всяких подсказок и инструкций.

И со мной тоже случилось нечто похожее, оставившее не только неприятный осадок в душе, но и неприятные последствия в жизни.

Как-то морозным зимним вечером я сидел в тёткиной квартире у ночничка и читал книгу «Биографии мировых злодеев». Время было позднее, уже и часы давно пробили полночь, в комнате был полумрак. За окном заснеженные деревья, молодые елочки и кусты, придавленные тяжёлыми глыбами снега, тёмные очертания дач, покинутых хозяевами до весны, и везде сугробы, сугробы… Чувствуешь себя в таком мире отрезанным и заброшенным, этакий комок живой плоти и нервов, спеленатый одиночеством, страхами, тоской, памятью, болью, надеждами, мечтами, отчаянием… Пуржило. Рассохшаяся рама стонала от ветра, а в щелястой форточке гудело: уууу-уубьююю… Потом наступала минута тишины и снова: ууубью… ууубьюю… Батарея излучала жар, иногда в ней булькала вода… Глаза мои слипались, и я всё чаще поглядывал на разобранный в глубине комнаты диван. И вдруг под окном захрустел снег, послышались чьи-то шаги, а потом раздался резкий стук в стекло. Меня как током ударило: кто?! зачем? почему? Резко отдёргиваю штору и вижу: стоит под окном человек весь в чёрном. Хорошо виден длинный кривой нос, как мартовская сосулька, чёрная щетина на щеках… Тени от качающегося тусклого фонаря, делают лицо отвратительно уродливым. Я нервно хватаю с подоконника пластмассовый пистолет (точная копия настоящего пистолета Смит-Вессон) и показываю незнакомцу через стекло.