The тело

И сам не знал, в «скорую», наверное. Или в МЧС. Я дернулся раз, другой. Кровать жалобно скрипела, ходила ходуном, но вперед не продвигалась. Я снова дернулся, уже со всей силы. И в этот момент рука разжалась.

— Ох-х-х!

Я пролетел оставшееся расстояние и крепко шибанулся лбом об стол. Придя в себя, я осмотрелся.

— Ого. Вот это да… Тем временем Алексей заканчивал свой рассказ по радио:

— … иногда наступают такие моменты, когда невозможно собраться с мыслями, такая апатия, что даже руки тебя не слушаются. Ну вы знаете… — Да уж, блядь, поверь, знаю! — рыкнул я, потирая ушибленный лоб.

Я как-то сразу и не заметил, что тер его правой рукой.

За исключением необычного происшествия утром, день прошел в точном соответствии с моим планом. Некоторое время я еще с недоверием поглядывал на правую руку. Но она работала, можно сказать в штатном режиме и, за исключением странного холодка, поселившегося в венах и мышцах, ничем не отличалась от своей левой сестры.

Закупившись пивом, сигаретами и своими любимыми луковыми крекерами, я уселся за компьютер и в течении дня обшарил едва ли не весь рунет в поисках похожих случаев. Мне удалось разыскать несколько медицинских статей, пару рассказов, а так же форум, где говорилось о подобном. Но, перечитав все найденное на несколько раз, я так и не нашел ответа на интересующий меня вопрос — какого черта со мной произошло утром?

Часа в четыре звонила мама.

— Привет, мам! Как вы?

— А мы в Берлине! — радостно сообщила она. Связь в роуминге была не ахти — казалось, что мама говорит через стену из соседней квартиры.

— Шесть часов добирались на автобусе, устали в дороге, но все равно пошли гулять.

— Как там с туалетами?

— Не так, как в России. Представляешь, здесь на улицах как таковых туалетов нет!

— И куда же тогда нужду справлять? — удивился я.

— Заходишь в любой паб или ресторан и молча идешь в туалет — никто не против.

— Хм, удобно, — оценил я.

— Попробовать что ли здесь так же?

— Ага, — мама засмеялась.

— А где отец?

— Пива нахлестался и остался в отеле.

— Я слышал, что немецкое пиво не сильно хмелит.

— Конечно, его же со спиртом не мешают. Думаю, он специально притворился, чтобы на экскурсию не идти. Сидит небось сейчас в баре, продолжает. Видел бы ты его глаза, когда автобус ехал два часа без остановки.

Меня это позабавило. Представив страдания отца, я тоже решил сходить в туалет.

— Рейхстаг уже видели?

— Нет, в центр вечером поедем. А пока что так возле отеля ходим. Как у тебя там, все в порядке?

— Да, нормально все. Представляешь, сегодня утром… — я осекся. Стоило ли рассказывать о происшествии маме сейчас?

— Что такое?

— Да нет, ничего особенного. Приедете — расскажу.

— Ладно. У тебя хоть деньги-то еще остались?

— А куда ж им деваться-то? — как можно искреннее удивился я. Денег, по правде говоря, оставалось маловато.

— Знаю я тебя — весь в отца. Ладно, не будем деньги на телефоне тратить. Будь здоров.

— Хорошо вам отдохнуть, мам.

— Смотри, чтобы к нашему приезду все было в порядке: цветы политы, дома порядок.

— Договорились. Папе привет.

— Хорошо. До связи.

— Созвонимся, мам.

Я убрал трубку в карман и, наконец, расстегнул ширинку.

К десяти часам вечера я был пьян в стельку. Я даже не стал выключать комп, кое-как дополз до кровати (которая снова оказалась на своем привычном месте), плюхнулся и заснул мертвым сном.

Проснулся я в темноте и долго прислушивался к своим чувствам. Что меня заставило пробудиться? Голова гудела, живот жалобно урчал, мочевой пузырь сжимался в спазмах, но все это было делом привычным, похмельным. Тогда что?

«Боль?» — спросил я сам себя.

Да, действительно: на затылке, над правым ухом и в области левого виска кожа головы горела так, словно там кровоточили обширные ссадины. Я разлепил глаза и, немного привыкнув к темноте, вздрогнул. Надо мной кто-то стоял. Я не видел его фигуры или тени, но заметил руки, которые выполняли какие-то странные манипуляции.

— Эй, ты!

Я резко сел на кровати и попытался отмахнуться, но не смог — у меня не оказалось рук… В ужасе я осмотрел себя с ног до головы и понял, что все конечности оставались на месте. Снова глянув в темноту комнаты, я попытался рассмотреть ночного гостя, но никого не обнаружил. Но кто-то же здесь был! Я видел его! Я видел его руки!

Или это были… — … мои руки?

Осознав это, я сглотнул плотный комок и медленно лег обратно. Тем временем руки самопроизвольно поднялись вверх и задвигались в каком-то зловещем, нестройном танце. Они то выпрямлялись и тянулись к потолку, покачиваясь, подобно уродливым хищным цветкам, то начинали вдруг ощупывать мое тело, то судорожно шарили по одеялу и простыне.